Back to List

Девширме

Свобода даёт нам путь.

Воля — способность идти по нему.

Часть I.

Девширме

Ветры над Каффой стали иными — тяжёлыми, как дыхание больного. С каждым годом полуостров, некогда цветущий, погружался в тишину и тревогу. Там, где когда-то звенели колокола и горели свечи в мраморных храмах, теперь оставались лишь потускневшие фрески и люди, говорящие шёпотом.

Старый священник, лицо которого было обветрено, как кора дуба, служил в затерянной церквушке у подножия холма. Он хранил последние остатки традиции — покосившийся аналой[1], ладан в трещиноватом ковчежце, древний требник с выцветшими страницами. Ему было под семьдесят, но он всё ещё стоял на службе, хотя почти не слышал откликов: прихожане становились всё тише, всё осторожнее.

Христиане Крыма жили в тени — не только минаретов, но и власти. Они были зимми[2], подданными без прав, без оружия, без громкого слова. Платили джизью[3], молились по ночам, чинили церкви тайком. Молодёжь уходила — кто в ислам, кто в земли Молдавии и Валахии, кто — в русские пределы.

Священство почти исчезло, церковная жизнь пришла в упадок. Владыки не приезжали, хиротоний[4] не было, письма к Вселенскому патриарху терялись на дорогах. Официально епархия ещё существовала — Готфийская и Кефайская, — но на деле это было лишь воспоминание, записанное на бумаге.

И всё же народ держался — в горных сёлах, в Каффе, Карасубазаре, Мангупе. Старая вера, как корень в сухой земле, не умирала. Люди шептали друг другу о далёкой царице в Петербурге, православной, как мы.

Особенно страшились янычар[5]. Те, кого не удалось спрятать в детстве, возвращались через много лет с турецкими именами и чужими глазами. В них гасли отцовские корни.

Раннее утреннее солнце ласково согревало песчано-галечный берег. Лёгкий морской бриз трепал волосы Христины, пока она расправляла влажные рыбацкие сети, развешивая их на деревянных кольях, воткнутых в песок. Серебряная чешуя, запутавшаяся в ячейках, блестела на солнце, словно мелкие драгоценные камни. Запах моря, соли и водорослей смешивался с ароматом цветущих диких трав, принесённым с ближних холмов.

Лефтер, присев на корточки у своей небольшой весельной лодки, сосредоточенно орудовал инструментом. Он тщательно зачищал повреждённый борт, готовясь наложить латку. Движения его сильных, загорелых рук были уверенными и точными. Запах смолы и дерева примешивался к морскому воздуху.

Яни, с восторженным криком, гонялся за чайкой, лениво расхаживавшей по кромке прибоя. Его светлые волосы развевались на ветру, а звонкий смех разносился по берегу. Маленькая Деспина, с трудом переставляя короткие ножки, старалась не отставать от брата. Она поднимала с песка ракушки, разглядывая их с серьёзным видом, и протягивала матери, что-то лепеча на своём детском языке.

Христина улыбалась, наблюдая за детьми. Их беззаботная радость наполняла её сердце теплом и спокойствием. Иногда она отвлекалась от сетей, чтобы помочь Деспине найти особенно красивую ракушку или поправить съехавшую набок панамку Яни. Лефтер тоже время от времени поднимал глаза от работы, бросая любящий взгляд на свою семью. Эти простые моменты единения с природой и близкими были для них истинным счастьем.

Яни подбежал к отцу, засыпая его градом вопросов о морских обитателях и рыбалке. Лефтер терпеливо отвечал, показывая сыну, как устроена лодка и какие инструменты он использует для ремонта. Деспина тем временем увлечённо строила песчаный замок у самой воды, её маленькие ручки ловко переносили влажный песок.

Христина, закончив с сетями, присела на большой плоский камень, наслаждаясь тишиной и солнечным теплом. Она смотрела на играющих детей и работающего мужа, и в этот момент чувствовала себя абсолютно счастливой и умиротворённой. Морской пейзаж вокруг — бескрайняя синяя гладь, крики чаек, шелест волн — казался продолжением их простой и устроенной жизни. Безмятежное спокойствие крымского берега, шум волн и детский смех наполняли воздух.

Полуденное солнце стояло в зените, заливая всё вокруг ярким, знойным светом. Лефтер всё ещё сосредоточенно трудился над починкой лодки, его лоб блестел от пота. Христина собрала детей. Яни, уставший от беготни, сонно тёр глаза, а Деспина крепко держала мамину руку, не желая уходить от моря.

— Ηλάτ, χουρσοί-μ, να πάγουμ σπιτ,[6] — ласково сказала Христина, поднимаясь с камня. — Τάτα-μ θα δουλέψ λίγου κι τσσάλκα θα έρκειτ-πα.[7]

Она взяла Яни за одну руку, а Деспину за другую, и они медленно побрели по песчаной дорожке, ведущей обратно в деревню. Шум прибоя постепенно стихал за их спинами, уступая место стрекотанию цикад в нагретой солнцем траве.

Дорога шла мимо невысоких каменных оград, за которыми виднелись фруктовые деревья и виноградные лозы. В воздухе витал сладковатый аромат спелых абрикосов. Яни то и дело останавливался, чтобы рассмотреть какую-нибудь букашку или сорвать полевой цветок.

Внезапно тишину нарушил топот копыт. Из-за поворота показался отряд всадников в ярких одеждах и высоких меховых шапках. Их оружие блестело на солнце. Это были янычары. Сердце Христины болезненно сжалось. Она инстинктивно прижала детей к себе.

Командир отряда, статный мужчина с суровым лицом и густыми усами, остановил коня прямо перед ними. Его взгляд скользнул по Христине и задержался на Яни. Мальчик, несмотря на усталость, был необычайно красив в лучах полуденного солнца. Его светлые волосы казались золотыми, а голубые глаза смотрели на незнакомцев с невинным любопытством.

— Женщина, — властно произнёс командир, его голос звучал сухо и безапелляционно. — Этот мальчик подходит.

Христина замерла, словно поражённая громом. Она не могла поверить своим ушам.

— Τσσι γρικού, αγά?[8] — прошептала она, чувствуя, как леденящий ужас сковывает её тело.

— Это девширме[9], — отрезал командир, не сводя взгляда с Яни. — Налог на детей. Он должен быть взят.

— Αήτκου τσς` θα νιγεί καμίγια-πα![10] — воскликнула Христина, бросаясь на колени и обнимая Яни. Маленькая Деспина, испугавшись крика матери, заплакала и вцепилась в её юбку. — Αυτός εν τουκό-μ γιος! Κόμα εν άλιαχ μκρό! Γιαραμπούμ, να μη τουν παίρειτ![11]

Двое янычар спешились. Один из них грубо оттащил Христину, которая с отчаянной силой цеплялась за ребёнка. Яни заплакал, его маленькие руки тянулись к матери.

— Μάνα-μ! Γλύτουσι με![12] — кричал он, его голос дрожал от страха.

— Σας παρακαλού, αγάδ, χιγιψείτ-του του μπαλά-μ![13] — рыдала Христина, пытаясь вырваться из рук солдат. — Ηπαρέτ μένα! Τα πάντα καμείτ, μα μη παίρειτ τουν γιο-μ![14]

Но янычары были глухи к её мольбам. Один из них подхватил испуганного Яни на руки и вскочил на коня. Мальчик, захлёбываясь слезами, смотрел на мать, его глаза полнились ужасом и отчаянием.

Христина бросилась следом, но споткнулась. Она упала на пыльную дорогу, простирая руки к удаляющемуся отряду. Её крики горя и бессилия разносились в звенящем от жары воздухе. Маленькая Деспина, всё ещё плача, пыталась обнять мать, не понимая, что происходит.

Солнце безжалостно палило, но для Христины мир вокруг померк. Она смотрела, как всадники с её сыном исчезают за поворотом дороги, унося с собой не только ребёнка, но и частицу её души, оставляя лишь зияющую, нестерпимую боль. Полдень, начавшийся так безмятежно, обернулся самым страшным часом в её жизни.

Back to List