Back to List

Судьба

На следующее утро после эмоционального ужина, разделившего семью Костаса, Яни и Костас сидели вдвоём, обсуждая дальнейшие шаги. Несмотря на горечь произошедшего, их связь, закалённая годами испытаний, оставалась нерушимой.

— Мне нужно вернуться к Оганесу, — сказал Яни, с задумчивостью во взгляде. — Он с Ануш и Левоном остались в татарском селе. Я не могу их бросить.

Костас кивнул. — Правильно. Они нуждаются в тебе.

— Я заберу их, — продолжил Яни, — и мы присоединимся к следующей партии переселенцев.

В этот момент в комнату вошёл Спирос. Его лицо всё ещё носило следы пережитого потрясения, но в глазах появилось новое, решительное выражение. Он подошёл к ним.

— Я тоже пойду с вами, Яни, — произнёс Спирос. — Здесь мне больше нечего делать. После того, как я попытался уговорить родителей, а Костас... — он посмотрел на брата, — ...после всего, что произошло, мне тут делать нечего. Да и как христианскому священнику, мне опасно оставаться в Карасубазаре.

Яни понимающе кивнул. Действительно, для Спироса, пребывание в городе, где усиливался турецкий надзор, стало рискованным.

— Мы будем рады, брат, — сказал Яни. — Вместе путь будет легче.

Костас глубоко вздохнул, но не стал возражать. Он видел, что каждый из них выбрал свой путь, и уважал решение брата. Новый караван должен был появится через три дня, если выйти за день до него, то им хватить времени забрать Оганеса с семьёй и присоединится к каравану. Значит на сборы один день.

Солнце только начинало свой путь по небу, когда Яни и Спирос, попрощавшись с Костасом и его родителями, оседлали коней и двинулись в путь. Костас оставался в Карасубазаре, его путь был теперь связан с Ахмед-эфенди и службой, которая давала ему возможность защитить семью.

Яни и Спирос ехали уже второй день, держа путь к татарскому селу, где ждали Оганес с Ануш и Левоном. Солнце медленно клонилось к закату, раскрашивая степь в багряные оттенки. В воздухе витало предвкушение скорой встречи и начала новой жизни, но судьба имела на них свои планы.

Когда последние лучи угасали за горизонтом, они наткнулись на тени в степи. Это были нукеры Мансур-мурзу, рыскающий по опустевшим сёлам, с целью разжиться оставленным добром. Заметив двух всадников, они тут же бросились в погоню. Яни и Спирос рванули вперёд, пытаясь оторваться, но лошади были уже не так свежи, как в первый день. За спиной раздавались крики и топот копыт.

Внезапно раздался хлопок, и пуля, выпущенная из мушкета одним из нукеров, просвистела в воздухе. Яни дёрнулся, словно поражённый громом. Пуля попала ему в голову. Он свалился с коня, безвольно рухнув лицом в дорожную пыль.

Спирос, ошеломлённый, резко рванул удила, чтобы остановить коня, тот встал на дыбы, и неуклюжий всадник упал, ударившись плечом.. Он не мог бросить Яни к которому у него возникло чувство сострадания. Беседуя в дороге о жизни, у них возникли взаимные симпатии. Жизнь Яни глубоко потрясла Спироса.

Нукеры настигли их в считанные мгновения, окружив обоих. Их лица были злы и подозрительны.

Видя рану на голове Яни, и стекающую кровь они быстро обшарили его карманы. Забрали деньги. Взглянув на Спироса, который, несмотря на опасность и чувствуя собственную боль, опустился на колени над бездыханным телом и начал молиться, они не стали его трогать. Возможно, суеверие или просто презрение к беспомощному священнику заставили их оставить его в покое. Нукеры развернулись и прихватив лошадей Яни и Спироса, стремительно ускакали, растворяясь в ночной тьме.

Спирос остался один на один с умирающим. Он дрожащими руками обследовал рану на голове Яни. Кровь медленно стекала от уха по щеке и небольшими каплями падала землю. К его величайшему облегчению, Спирос понял, что это был рикошет. Пуля, видимо, скользнула по черепу, не пробив его насквозь. Яни был жив, но находился без сознания.

Действуя быстро, Спирос разорвал свою одежду и перевязал Яни голову, стараясь остановить кровотечение. Затем, собрав остатки сил, он с невероятным трудом оттащил его с дороги в высокую траву, пряча от посторонних глаз.

Над степью опустилась глубокая ночь. Спирос сидел рядом с лежащим Яни и смотрел в звёздное небо. Он молился — горячо, отчаянно, прося Бога о спасении Яни, о силе для себя и о надежде на будущее.

В татарском селе, в доме гостеприимного табунщика, Оганес, Ануш и Левон жили в тревожном ожидании. Каждый день они выходили на дорогу, всматриваясь в горизонт, но Али и Яни так и не возвращались. Проходили часы, потом дни. Печаль и беспокойство всё сильнее сжимали их сердца.

К вечеру пятого дня Оганес понял: что-то случилось. Ни Али, ни Яни не появились. Возможно, они погибли в бою с нукерами, или их схватили. Надежды на их возвращение таяли с каждым часом. Нужно было действовать, ради Ануш и Левона.

С тяжёлым сердцем он сообщил Ануш о своём решении.

— Мы не можем больше ждать, — сказал он глухим голосом. — Если они не вернулись, значит... мы должны идти дальше. Следующий караван должен быть здесь через пару дней. Мы встретимся с ним.

Ануш кивнула, её глаза были полны слёз, но она понимала, что отец прав. Им нужно было жить дальше.

Оганес щедро поблагодарил табунщика и его семью за их гостеприимство и помощь. Несмотря на то, что он потерял своих спутников, он был бесконечно признателен за кров и еду. Жена табунщика, видя их горе дала им еду в дорогу, завёрнутую в чистую ткань, и несколько кувшинов воды. Табунщик, проникшись сочувствием, помог Оганесу запрячь повозку крепкими мулами. Он ещё раз проверил упряжь, убедился, что всё надёжно.

Наконец, с первыми лучами рассвета, когда небо только начинало светлеть на востоке, Оганес, Ануш и Левон выехали из села. Повозка медленно покатилась по пыльной дороге. Они ехали навстречу неизвестности, к следующему каравану переселенцев, полные печали, но с тлеющей искрой надежды на новую жизнь.

Утро наступало медленно, принося с собой жгучую боль и отчаяние. Спирос не смыкал глаз. Он сидел, держа руку Яни в своей и чувствуя слабый пульс такого непонятного и одновременно близкого друга. Рана на голове выглядела ужасно, но кровь перестала капать. Молитвы срывались с губ, смешиваясь с шумом ветра в высокой степной траве. Надежда угасала с каждым часом.

Ближе к полудню, когда солнце уже нещадно палило, измученный им Спирос поднял голову. Вдали, на горизонте, появилось едва заметное пыльное облако. Оно медленно, но неуклонно росло и приближалось. Спирос напряг зрение, пытаясь разглядеть сквозь марево.

Постепенно, из облака стали вырисовываться смутные силуэты: сначала казалось, что это мираж, затем стали различимы телеги, повозки и устало бредущие люди.

Сердце Спироса дрогнуло. Это был караван. Последний караван переселенцев. Его молитвы были услышаны. Надежда, казалось, вернулась из небытия, принесённая на пыльных колёсах и уставших ногах

Спирос, собрав последние силы, встал. С нечеловеческим усилием он поднял безвольное тело Яни на руки. Шатаясь, он направился по дороге навстречу каравану, каждый шаг давался с трудом, но он шёл.

Впереди каравана, выделяясь среди общей массы, шёл мужчина. Его фигура была величественной, несмотря на усталость. За плечами у него висел бурдюк с водой и перемётная сума. К груди он бережно прижимал икону. Лик Богородицы, потемневший от времени, как старое дерево, чуть светился под лучами крымского солнца, словно источая надежду. Это был один из старцев, что всегда шли впереди колонн, неся святыни и направляя свой народ.

"Σώθαμ"[1] — прошептал Спирос, и эти слова были не только о телесном спасении, но и о душевном, о вере, которая, казалось, вновь обрела смысл. Колени у него дрогнули, подогнулись и он упал на них. Яни он продолжал держать на руках. Из колонны тут же бросилось несколько человек. Крепкие руки быстро подхватили Яни.

— Γιατρό! Χουλιξείτ-τουν τουν γιατρό![2] — раздались голоса. — Τοις πουρεί να τουν παρ πας τ` αμάξ-τ τουν ιραλαϊμένου?[3]

— Αδώ, φιρέτ-τουν αδώ, θα τουν χουρέσου![4] — прокричал чей-то голос из глубины колонны.

Яни бережно понесли и осторожно положили на расстеленные одеяла на дне одной из крытых повозок.

К повозке, куда осторожно уложили Яни, тут же подошёл лекарь каравана — старик с мудрыми глазами и умелыми руками. Он аккуратно обследовал рану на голове Яни, внимательно ощупал череп, затем, удовлетворённо хмыкнув, ловко обработал её и наложил чистую повязку. Проверив пульс, он посмотрел на Спироса, который стоял рядом, затаив дыхание.

— Εν ζουντανός,[5] — сказал лекарь спокойно уверенно. — Ιρά-τ τσσι φαίνειτ τόσου άσστσσημου, εν απλά χτύπημου κι κόψημου. Χράσσκειτ του αναπίγια κι του καλό ντράνημου.[6]

В этот момент хозяин повозки, пожилой, кряжистый мужчина, заглянул внутрь и крикнул женщине, сидевшей внутри:

— Χριστίνα, βαλ τα μαξλάρια κας του φτσσαλ-τ![7]

Женщина, с глазами полными сострадания, осторожно приподняла голову Яни и бережно подложила подушку. Её взгляд задержался на его бледном лице. Потом, повинуясь необъяснимому порыву, она провела рукой по бледной щеке Яни и нежно поправила волосы на его голове.

В эту секунду в её сердце возникло необъяснимое чувство материнской нежности к этому незнакомому, но такому родному ей человеку. Она смотрела на него, и в глубине её памяти что-то медленно, мучительно начинало просыпаться. Черты лица, знакомый изгиб брови. Возможно, в нём она увидела своего сына и его страдания коснулись самых глубоких струн её души.

Из дневника митрополита Игнатия

 Сентября 16 дня 1778 года от рождества Христова

Сегодня вышла последняя — пятьдесят восьмая партия. Двести двадцать девять душ.

Я больше не чувствую ног. Ни тела. Только сердца слышу. И оно — не моё. Оно общее.

Словно иду я с каждым караваном. Словно держу за руку каждого ребёнка.

Словно с каждым хлебом, что срезают в спешке, я теряю крошку веры — и всё же возвращаю её, когда слышу: «Спаси Господи».

Сентября 16 дня 1778 года от рождества Христова, поздно вечером

Суворов отрапортовал Потёмкину: переселение завершено.

Какое страшное слово — «завершено».

Я сидел в тишине. И слышал, как собака лает у чужого костра.

Никто не звал меня этой ночью.

Я сам молился.

Если в этом был Твой промысел, Господи — укрепи нас.

Если это было наше бегство — помилуй нас.

Если это начало — не отступи от нас.

Сентября 18 дня 1778 года от рождества Христова

Мы выехали. Я митрополит. Маркос — архимандрит и отец Яков — патер католический — с нами.

И эскорт. Суровые лица солдат. Тишина.

Как будто мы не духовные отцы, а осуждённые.

Но разве не так и шли апостолы?

Разве не было и у них страха, но не было выбора?

Сентября 18 дня 1778 года от рождества Христова, поздно вечером

Суворов доложил, что мы покинули Крым.

Но я не чувствую ни освобождения, ни победы.

Я чувствую... пустоту.

Потому что Крым — это не земля. Это наши мольбы, наши свечи, наши умершие.

И я не знаю — имеем ли мы право звать себя пастырями, если паства идёт в слезах.

Но если мы с ней — тогда и Господь с нами.

А если нет — всё было зря.

Back to List