Побег
Возведение крепостной стены в Керчи было сродни адской каторге, выжимавшей из пленных последние соки. Каждый день с рассветом, под хриплые окрики надсмотрщиков и щелчки кнутов, тысячи измождённых фигур, сгибались под непосильной ношей. Они тащили огромные, грубо отёсанные камни из близлежащих карьеров, волокли тяжёлые бревна, обтёсанные для балок, и бесчисленные тачки с песком, глиной и известью.
Стена росла медленно, но неумолимо, подобно черному чудовищу, пожирающему силы и жизни. Работали в любую погоду: под палящим солнцем, когда раскалённый камень обжигал руки, и в проливной дождь, когда грязь налипала на сапоги и превращала склон в скользкое месиво. Воздух был наполнен глухими ударами молотов, скрежетом телег, стонами и редкими, но пронзительными криками тех, кто не выдерживал и падал, ломая кости, а некоторые просто теряя сознание от истощения. Надсмотрщики, вооружённые плетьми и палками, зорко следили за каждым движением, не допуская ни малейшего промедления. В их глазах не было ни сострадания, ни усталости, лишь холодное равнодушие к людской жизни. Каждый камень, каждый слой глины на стене был замешан не только на растворе, но и на крови, поте и отчаянии пленников.
Через несколько дней, когда Юсуф, толкая тяжело нагруженную тачку с песком, приблизился к участку стены, где надрывался Дмитро, их взгляды встретились. Он чуть заметно кивнул.
— Надо поговорить, — шепнул Юсуф, стараясь, чтобы слова не привлекли внимания надсмотрщика, стоящего неподалёку. — Вечером, за последним бараком. Есть там тихое место. Как стемнеет, приходи.
Дмитро лишь едва заметно моргнул в ответ, выражая понимание, и продолжил свою работу, словно ничего и не произошло.
Вечерний мрак окутал Керчь, скрывая от зорких глаз надсмотрщиков и патрулей усталые фигуры пленных. За последним бараком, в углу, где складировались гнилые доски и обломки камня, Юсуф и Дмитро встретились, их тени слились с окружающей темнотой.
— Есть у меня одна мысль, Дмитро, — тихо заговорил Юсуф, он говорил низко, но в тоне чувствовалась сосредоточенность. — После наших разговоров я начал присматриваться к тем, кто мог бы нам помочь. И кажется, нашёл.
Дмитро напрягся, ожидая.
— Видел я вчера, как один русский офицер из охраны — такой заносчивый мерзавец — что-то говорил повару. Повар, ты же видел, он местный, из здешних, не солдат. Стоял, молча слушал, а тот офицер, как последняя собака, развернулся и со всей силы саданул ему по лицу кулаком, так, что повар рухнул, как подкошенный. Офицер ушёл, даже не оглянулся.
Юсуф замолчал, вспоминая увиденное.
— Ты бы видел взгляд этого повара, Дмитро, — продолжил он, и в его голосе прозвучало что-то, что заставило казака напрячься. — В нем не было страха. В нем была такая ненависть, такая чистая, всепоглощающая ненависть, что он готов был его там же, на месте, в пыль стереть. Вот кто нам нужен. Мы можем использовать этот конфликт. У каждого человека есть своя рана, и у этого повара она, кажется, очень глубока. Нам нужно достучаться до неё.
— И как это мы можем использовать? — Дмитро нахмурился, в его глазах читалось недоумение.
— Если мы предложим этому повару жизнь этого офицера, поверь мне, он сделает для нас всё, что мы попросим. — спокойно ответил Юсуф.
— Что мы, сами офицера убьём? Да нас тут же повесят. И повара вместе с нами. Убийство офицера это же чистой воды бунт. — возмутился Дмитро.
Юсуф покачал головой.
— Не так, Дмитро. Не так прямолинейно. Но ты прав, убивать его самим — это слишком рискованно. Нас просто всех повесят, и очень быстро.
Он задумчиво вгляделся в темноту.
— Значит, это надо сделать так, чтобы нас не повесили. Чтобы наша причастность не была очевидной. Чтобы это выглядело как что-то другое… несчастный случай, или месть, но не с нашей стороны. Тут есть над чем подумать, Дмитро. Много над чем подумать.
Очередной вечерний сумрак опустился на Керчь, и Юсуф с Дмитро вновь встретились в своём тайном уголке за бараками.
— У меня новости, Дмитро, — тихо произнёс Юсуф, в его голосе звучала осторожная надежда. — Мне удалось перекинуться парой слов с поваром. Его зовут Керим.
Дмитро заинтересованно придвинулся ближе.
— И что же он?
— Я намекнул ему, что мы можем решить его «вопрос» с тем офицером, — Юсуф сделал паузу, внимательно глядя на казака. — Ты бы видел, как его взгляд вспыхнул. Он согласился, не задумываясь, не спрашивая ни как, ни когда. Просто кивнул, словно ждал этого предложения всю свою жизнь.
— Значит, ненависть в нём действительно сильна, — пробормотал Дмитро.
— Очень сильна, — подтвердил Юсуф. — К сожалению, времени выяснить причину их ссоры не было. Надсмотрщик уже начал обращать на нас внимание, и нам пришлось разойтись. Но главное, что он готов. Теперь нам нужно придумать, как это обернуть так, чтобы и офицер получил по заслугам, и на нас тень не пала. И главное — как использовать Керима для нашего побега.
— А вот это мы как раз и успели обсудить, — продолжил Юсуф, понизив голос ещё больше. — Мы покинем крепость, когда вывозят ночью бочки.
Дмитро нахмурился.
— Какие бочки? Те, что с помоями? Я, Юсуф, в бочку с дерьмом не полезу! Ты меня за кого держишь?!
— Спокойно, Дмитро! — шикнул Юсуф. — Я же не говорю, что мы полезем внутрь бочки. Слушай внимательно. Эти бочки, наполненные кухонными помоями и отходами из отхожих мест, вывозят каждую ночь. Они едут на пяти повозках, а управляют ими армяне — подрядчики по уборке улиц в городе.
— Армяне? — Дмитро недоуменно почесал затылок.
— Да. Это десять человек. На каждой повозке — два грузчика, один из которых и погонщик. Так вот, Керим их знает. Он может договориться, чтобы в нужный день они пришли не в десятером, а всего в восьмером. И с собой принесут нам одежду. Никто их не считает, никто их не проверяет. Просто пропускают через ворота, как обычных уборщиков.
В глазах Дмитро вспыхнул огонёк понимания.
— А, понял! Значит, мы под видом уборщиков выедем? Хитро!
— Именно, — кивнул Юсуф. — Но до этого нам надо решить «вопрос» Керима. Он ждёт. И только после этого мы можем рассчитывать на его помощь и на помощь этих армян.
Дмитро задумчиво поскрёб небритый подбородок, а затем его глаза блеснули.
— Знаю я одно место, Юсуф. Сегодня клал там кладку. В подвале под самой крепостной стеной. Там есть арсенальные ниши, для снарядов. Место укромное, тихое, и что важно — без лишних глаз. Никто туда из надсмотрщиков без надобности не сунется. И что хорошо, там много разных ходов. Затащить туда можно незаметно.
Юсуф, который уже мысленно примерял эту идею, согласно кивнул.
— Отличное место, Дмитро. Но вот как его туда заманить? Он же не пойдёт просто так в тёмный подвал с двумя пленными.
— Хотя есть идея, — вдруг сказал Юсуф, его глазах появился блеск. — Попрошу Керима, чтобы он договорился встретиться с этим офицером вечером. У одного из входов в подвал. Скажет, что у него есть некая ценная информация, что-то, что может заинтересовать офицера и принести ему выгоду. Жадность и любопытство — вот что движет многими из этих господ.
Несколько дней тянулись бесконечной чередой, наполненные лязгом камня, скрежетом тачек и монотонным гулом работы. Юсуф и Дмитро продолжали гнуть спины на строительстве, но теперь их взгляды были полны предвкушения. И вот, однажды, когда Юсуф, толкая свою тяжело груженную тачку, поравнялся с Дмитро, он небрежно бросил, не глядя на него:
— Сегодня вечером. У четвертой лестницы в подвал.
Дмитро, продолжая усердно работать киркой, лишь едва заметно кивнул, и их взгляды на долю секунды встретились, обменявшись пониманием. Подготовка к решающему шагу началась.
Солнце, багровым диском погрузившись за горизонт, уступило место сгущающимся сумеркам. Крепость Керчь, окутанная полумраком, затихала, готовясь к ночному покою. Юсуф и Дмитро, словно тени, скользнули к четвёртому спуску в подвал. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахом сырости и земли.
Дмитро, не проронив ни слова, бесшумно спустился на одну ступеньку вниз, и его массивная фигура тут же растворилась в непроглядной темноте входа, словно его и не было. Юсуф, в свою очередь, припал к земле за огромной кучей строительного мусора, расположенной слева от входа. Колючие ветки и острые камни впивались в тело, но он не обращал на это внимания, его взгляд был прикован к лестнице.
Через четверть часа на дорожке от ведущей к пищевому блоку показалась фигура Керима. Повар нервно озирался по сторонам, его лицо было бледным в сгущающемся сумраке. Он встал у входа, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, спиной к куче строительного мусора, за которой прятался Юсуф.
— Эх как неудобно — подумал Юсуф.
Наконец, через некоторое время, извилистая дорожка, ведущая к казарме, подарила новую тень. Это была фигура офицера, быстро шагавшего прямо к Кериму. Его силуэт был чётким на фоне тускнеющего неба, и Юсуф мог различить надменный изгиб его плеч даже на расстоянии.
Офицер, едва приблизившись, с нескрываемым раздражением обрушился на Керима.
— Что тебе надо, грязный татарин?! И чего ты хочешь, тварь!
Керим, дрожа всем телом, но с неожиданной для повара смелостью, ответил:
— Я… я жалобу написал, господин офицер. На вас. За то, что вы… вы изнасиловали мою дочь. И завтра я отнесу её самому начальнику вашего гарнизона. Если вы не выплатите мне пятьсот рублей.
Лицо офицера исказилось от ярости. Он побагровел, его глаза налились кровью.
— Ты… ты грязная татарва! Ты смеешь мне угрожать?! Да я тебя прирежу, как барана! — С этими словами он мгновенно выхватил из ножен за поясом офицерский нож.
Клинок блеснул в тусклом свете сумерек, и офицер нанёс стремительный удар. Керим, несмотря на свой испуг, оказался на удивление ловок. Он резко отскочил в сторону, и нож лишь слегка полоснул его по боку, разрезая одежду и оставляя неглубокую царапину на коже. Из раны тут же выступила тонкая струйка крови.
В этот самый момент, когда офицер, ослеплённый яростью, не замечал ничего вокруг, из кромешной темноты входа в подвал, словно призрак, шагнул Дмитро. Его могучие руки, молниеносно обхватили офицера сзади, перекрывая ему дыхание и обездвиживая. Практически в тот же миг, подскочивший Юсуф, словно тень, быстрым движением засунул офицеру в рот грязную тряпку, заранее припасённую. Звуков борьбы практически не было, попытки офицера сопротивляться — подавлены.
Все трое — Дмитро, удерживающий офицера в железном захвате, и Юсуф, придерживающий его, — мгновенно исчезли в зияющей черноте лестницы, ведущей в подвал. Керим, зажимая раненый бок рукой, не раздумывая ни секунды, последовал за ними, его глаза горели жаждой мести. Вход в подвал вновь поглотила мёртвая тишина, нарушаемая лишь шелестом сумеречного ветра.
Едва затащив офицера в одну из незавершённых арсенальных ниш, где воздух был густым и холодным, Юсуф и Дмитро безжалостно связали ему руки и ноги крепкими верёвками, заранее припасёнными. В темноте слышалось лишь хриплое дыхание связанного офицера и тяжёлое дыхание подельников. Юсуф, пошарив в одном из потайных углов, нашёл небольшой факел, приготовленный заранее. Черкнул кремень, и маленький огонёк, разгоревшись, осветил мрачное подземелье.
В отсветах пламени, отбрасывавших причудливые тени на грубо отёсанные камни стен, мерцали четыре лица, каждое из которых отражало свою историю и свой мотив:
Лицо офицера, теперь лишённое былой надменности, было искажено яростью, перемешанной с ужасом. Глаза, до сих пор полные злобы, теперь расширились от страха, бегая по сторонам в поисках выхода, но находили лишь безжалостные тени. Грязная тряпка, заткнувшая ему рот, не позволяла издать ни звука, а багровый оттенок кожи говорил о том, что он захлёбывается в собственном бессилии.
Керим, повар, прижимал руку к раненому боку, и в его глазах, обычно мягких и покорных, теперь горел холодный, неумолимый огонь. Черты его лица, изборождённые мелкими морщинками от усталости и постоянного подчинения, теперь заострились, в них читалась дикая, торжествующая месть. Тонкая струйка крови на его руке напоминала о недавней обиде, и эта кровь, казалось, разжигала его решимость.
Лицо Дмитро, освещённое колеблющимся пламенем, выглядело суровым и сосредоточенным. Морщины вокруг его глаз углубились, а могучая челюсть была плотно сжата. Взгляд казака был пронзительным и решительным, в нем не было ни тени сомнения или раскаяния. Он был воином, привыкшим к жестокости и понимающим необходимость совершения тяжёлых поступков ради цели. Его чуб отбрасывал длинную тень на стену, словно ореол его казацкой воли.
Юсуф, стоящий чуть позади, был самым бледным из всех. Его обычно проницательные голубые глаза теперь выражали смесь напряжения и чего-то нового — тяжёлого, но необходимого решения. Его волевой подбородок был крепко сжат, а губы сжаты в тонкую линию. В нем чувствовалось внутреннее борение, но и железная решимость довести начатое до конца. На его лице читалась усталость от бремени ответственности, но и осознание того, что другого пути к свободе нет.
— Это правда, Керим? — голос Юсуфа, прозвучавший в гулкой тишине подвала, был низким и напряженным. — Что он изнасиловал твою дочь? Расскажи. Расскажи нам всё.
Керим, тяжело дыша, начал рассказывать, его голос прерывался от сдерживаемых рыданий и ярости.
— Он… он увидел её однажды, когда она работала в саду у дома. Моя Фатима… она была такой красивой, как распустившийся цветок. Этот офицер… он начал приходить к нам в дом, зачастил. Знакомился, ухаживал… А я… я ничего не подозревал. Мне и в голову не приходило… Я не препятствовал ему.
Керим перевёл взгляд на связанные руки офицера, и в его глазах вспыхнула дикая ненависть.
— Моя жена умерла давно. Два сына… они служат в армии у хана в Бахчисарае. А я… я жил здесь с моей единственной дочерью. Русские… они ведь обосновались в Керчи надолго. И я думал… наивный старик… думал, что, возможно, моя Фатима найдёт счастье с этим русским офицером. Думал, что это судьба.
Его голос задрожал, а по щекам потекли слёзы.
— А потом… потом однажды, когда меня не было дома, он пришёл пьяный. Он… он надругался над ней. Изнасиловал мою девочку. Мою чистую, невинную Фатиму… Когда я вернулся, её не было. Я искал… а потом нашёл. В сарае за домом. Она оставила записку… и повесилась. Моя девочка… она не вынесла позора.
Керим уткнулся лицом в ладони, его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. В подземелье повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь всхлипами повара и глухим дыханием связанных. Лицо офицера, до этого искажённое яростью, теперь посерело. Дмитро сжал кулаки, его взгляд стал жёстким и решительным. Юсуф смотрел на Керима, его сердце сжималось от боли за чужое горе и от осознания всей чудовищности произошедшего, потом повернул голову к связанному офицеру. Его взгляд был холоден, как сталь, и в нем не было ни капли сострадания.
— Теперь выслушаем твою историю. — Голос Юсуфа прозвучал низко, но отчётливо. — Но запомни: поднимешь крик, хоть один стон — и я сразу воткну тебе в глотку твой же нож. Дмитро, будь готов.
Офицер, чьё лицо теперь было бледным и испуганным, затряс головой, пытаясь что-то сказать через кляп. Юсуф кивнул Дмитро, и тот осторожно, чтобы не поранить, ослабил тряпку, позволяя офицеру говорить, но сохраняя возможность быстро заткнуть ему рот.
— Он… он врёт! — выдохнул офицер, его голос дрожал от ярости и страха. — Этот грязный татарин лжёт! Я весь день был в поле, за городом, где мы проводили ученья! А потом… потом всю ночь я был с офицерами в корчме! Они могут подтвердить! Все они! Свидетели есть!
Керим, который до этого молча слушал, сжал кулаки. Свободной рукой, другая зажимала раненный бок полез за пазуху. Вытянув оттуда смятый, засаленный листок бумаги, он протянул его Юсуфу.
— Вот, — прошептал Керим, его слова прозвучали с горькой решимостью.
Юсуф взял листок. Его взгляд скользнул по неровным строчкам, написанным явно в волнении. На мгновение в его глазах мелькнула тень отвращения. Картина становилась ясной, и она действительно была отвратительной.
Глаза Юсуфа скользнули по лицу офицера, затем по его телу.
— Дмитро, — негромко сказал Юсуф, он говорил ровно, но в тоне ощущалась стальная решимость. — Сними с него штаны.
Дмитро, кивнув, вновь заткнул кляп офицеру. Затем, без лишних слов, он принялся расстёгивать и стягивать штаны с русского офицера. Тот попытался сопротивляться, но его попытки были тщетны.
Когда штаны были спущены, Юсуф приблизил факел обнажённому месту. На правом бедре, чуть ниже паха, ясно виднелся застаревший шрам — неровный, рубцеватый след от удара ножом. Тень сомнения мелькнула в глазах Юсуфа.
— Дмитро, — сказал он, выпрямляясь. — Проверь, есть ли у него на правом плече круглый шрам от пулевого ранения.
Дмитро осторожно приподнял рубаху офицера. И вот, на правом плече, чуть ниже ключицы, отчётливо виднелся небольшой, но глубокий, круглый шрам — явный след от пулевого ранения.
Юсуф, не говоря ни слова, вернул Кериму смятый листок. Его лицо было абсолютно непроницаемым. Он поднял руку с кинжалом офицера, тем самым, которым тот пытался ударить Керима. Лезвие блеснуло в свете факела.
Юсуф протянул кинжал Кериму. Он говорил спокойно, почти безразлично, но каждое слово прозвучало в гулком подземелье с ужасающей ясностью.
— Ты сделаешь это сам? Или хочешь, чтобы это сделали мы?
Офицер забился в своих путах, его глаза, выпученные от ужаса, метались, моля о пощаде. Он все понял. Он видел в глазах Керима смертный приговор, в протянутом кинжале — собственную гибель. В его горле клокотали сдавленные звуки, но кляп глушил их, превращая в жалкое хрипение.
Керим, держа кинжал, словно обжигающий уголь, растерянно смотрел на него. Его руки дрожали. Он никогда не убивал. Его жизнь, хоть и полная лишений, была жизнью повара, а не палача. В его глазах метались сомнения, борьба между жаждой мести и врождённым человеческим отвращением к убийству.
— Я… я не могу, — прошептал он, он произнёс это едва слышно. — Я… я не могу его убить.
Юсуф посмотрел на Керима, затем его взгляд, полный холодной решимости, вернулся к офицеру. На его губах мелькнула едва заметная, жуткая улыбка.
— Что ж, тебе очень не повезло, — спокойно, почти безразлично произнёс Юсуф, обращаясь к офицеру. Его голос, низкий и ровный, прозвучал в гулкой тишине подвала, словно приговор. — Очень не повезло, что этот человек не смог убить тебя сразу.
Он выхватил кинжал из дрожащих рук Керима. Лезвие зловеще блеснуло в свете факела.
— Теперь это придётся сделать мне. — Юсуф приблизился к офицеру, его силуэт вырисовывался на стене, словно фигура из ночного кошмара.
— Янычару, которого учили этому искусству — тихо добавил Юсуф.
Глаза офицера расширились до предела. Страх был так велик, что он невольно обмочился, едкий запах мочи наполнил сырой воздух подземелья.
Юсуф склонился к нему, и его следующая фраза, произнесённая ледяным, насмешливым шёпотом, вонзилась в разум офицера острее любого клинка.
— Я тебя замурую живьём.
Через полчаса незаконченная стена арсенальной ниши, с которой Дмитро так усердно работал днём, ничем не отличалась от выстроенной ранее. Камни были аккуратно подогнаны, раствор заботливо заглажен, и даже при внимательном осмотре невозможно было заметить, что под слоем свежей кладки скрывается чья-то могила.
Три тени, бесшумные и решительные, выскользнули из подземного выхода и растворились в ночи, словно призраки. Ближе к полуночи, когда луна уже клонилась к горизонту, из крепостных ворот, скрипя колёсами и источая смрад, выехали пять скрипучих телег. Десять армян, подрядчиков по уборке улиц, понукали своих уставших лошадей. На телегах возвышались огромные деревянные бочки, наполненные кухонными помоями и содержимым выгребных ям. Ни один стражник не обратил на них особого внимания. Они были частью привычного ночного пейзажа крепости, часть её неприятной, но необходимой рутины. Мир, окутанный смогом, уже ожидал своих новых скитальцев.
Когда скрипучие телеги миновали последние заставы и, тяжело переваливаясь через ухабы, выехали на просёлочную дорогу, ведущую в сторону ближайших селений, армяне, сбросив с себя напускное равнодушие, обернулись к Юсуфу и Дмитро. Их лица, освещённые тусклым светом нарождающейся луны, были серьёзны.
— В Керчи вам оставаться нельзя, — тихо, но твёрдо сказал один из них, пожилой мужчина с проницательными глазами. — Вас будут искать. Возможно, не сразу, но будут.
Юсуф, был сосредоточен, он перебил:
— Как нам добраться до Каффы? Там ведь нет ещё русских?
Пожилой армянин кивнул.
— Да, Каффа пока свободна, но до неё около ста вёрст и путь туда непрост. Дороги патрулируются … везде пошлины берут. Вам лучше не попадаться на глаза.
Другой армянин, более молодой, добавил:
— Вам нужно найти старого грека. Его зовут Николас. Он привозит в Каффу мёд. Он знает все тайные тропы, чтобы обходить эти пошлины.
Он протянул им свёртки.
— Вот, возьмите еды на дорогу. И одежду, чтобы вы не отличались от местных жителей. Старую, но целую.
Пожилой армянин посмотрел на Дмитро.
— Тебе, Дмитро, лучше прикинуться слепым. Твои глаза, — он кивнул на светло-серые, почти прозрачные глаза казака, — они необычные, это может помочь. А слепого человека меньше будут подозревать, он не представляет угрозы. Скажешь, что после оспы ослеп, или от удара, что бывает.
— Как найти этого Николаса? — спросил Юсуф.
— Идите в сторону деревни Эльтиген, — объяснил пожилой армянин. — Она недалеко от Керчи где-то двенадцать вёрст, к утру доберётесь. Там на окраине живёт старый грек, его зовут Николас. Он держит небольшую пасеку. Он… он знает многие секреты этих мест. Скажите ему, что вы от Арно. Он все поймёт. Только будьте осторожны. Дорога туда небезопасна. И помните, что даже среди своих могут быть те, кто продаст вас за грош. Доверяйте только себе.
Из дневника митрополита Игнатия
Марта, 30 дня 1777 года от рождества Христова
Сегодня я услышал имя нового хана — Шагин-Гирей. Говорят, человек он учёный, любит европейские книги и русские порядки.
Некоторые из моих прихожан оживились: «Может, при нём легче будет христианину?». Я молчу. Я видел, как часто за добрыми словами приходят сабли. В Крыму каждый добрый правитель — мишень.
Я послал в Бахчисарай письмо — с поздравлением и молитвой о мире. Но я чувствую: ветер снова меняется.
Октября, 2 дня 1777 года от рождества Христова
Началось. Слухи переросли в ружейные выстрелы. Говорят, в Карасубазаре поднялись татары. Кричат: «Смерть неверным!»
Их подстрекают турки. Те же самые, что с равнодушием согласились на «независимость» Крыма. Теперь они используют свой народ, чтобы свергнуть того, кто слишком часто говорил по-русски.
Мои братья в монастырях запирают врата. Мы пишем русским — просим защиты. Я знаю, теперь всё зависит не от веры, а от пушек.
Ноября, 24 дня 1777 года от рождества Христова
Пришло известие, что князь Румянцев предлагает план: вывести христиан из Крыма. Нас называют «трудовым народом». Я знал, что рано или поздно это произойдёт, но, когда читаешь это в официальной бумаге, сердце замирает.
Я не раб и не хозяин этим людям. Я свидетель их жизни. И если они уйдут — Крым опустеет. Но если они останутся — их поглотит ненависть.
Я молюсь. Молюсь не за решение. Молюсь за свет — в этой скорбной мгле.