Старый грек
В это время в Бахчисарае, под сенью полуразрушенного ханского дворца, правил Шагин-Герей — хан-просветитель, мечтатель и западник. Его реформы были смелыми: он пытался ввести школы, пересмотреть налоговую систему, разрушить власть старой знати. Но он шел один против времени, без широкой поддержки. Народ видел в нём не вождя, а марионетку России, и всё чаще мечтал о возвращении под зелёное знамя Порты.
Турецкие эмиссары, скрытые в тени мечетей и караван-сараев, поднимали волну недовольства. Они несли золото султана, тайные указы и священные призывы к джихаду. Их голоса слышались в крымских деревнях: «Россия — враг веры», «хан — предатель», «султан не забыл Крым». В горах, в степях, в приграничных аулах — поднимались восстания. Татарские вожди, такие как Девлет-Бей и Мамет-Али, не доверяли ни Шагин-Герею, ни его покровителям.
Империя ответила без колебаний. Из Украины и Таганрога двинулись колонны. Потёмкин, ещё не всесильный фаворит, но уже стратег с размахом, одобрил план подавления. Русские войска прошли по степи, как железный вал: села сжигались, мятежники пленялись, мечети пустели. Бунты были усмирены, но ненависть осталась, как уголь под пеплом.
Шагин-Герей, всё более отрезанный от собственного народа, жил под охраной русских офицеров и писал реформаторские трактаты, которые никто не читал. Он мечтал о европейской просвещённой монархии, но стал пешкой на шахматной доске великих держав.
В момент, когда Юсуф впервые упомянул о себе как о янычаре, в арсенальной нише, Дмитро почувствовал, как в нем что-то сжалось. Старый казачий инстинкт, вековая ненависть к османам, к этим врагам веры и свободы, мгновенно поднялась в душе. На мгновение его руки похолодели, и он почувствовал позыв свернуть этому осману шею, прямо здесь, в ниши рядом со связанным офицером. Но рациональная часть разума взяла верх: сейчас не время для старых распрей. Они оба были пленниками, связаны одной бедой. И потом… он видел Юсуфа. Видел его сломленным, потухшим, лишённым былого блеска. Это не был тот ненавистный янычар, которого ему рисовало воображение. Дмитро прикусил губу и решил ждать, пока не придёт удобный момент для выяснения отношений.
Этот момент настал по дороге в Эльтиген, когда они, скрываясь в сумерках, шли по извилистым тропинкам. Усталость и нервное напряжение срывали покровы.
— Знаешь, Юсуф, — хрипло произнёс Дмитро, он говорил жёстко, — если бы я знал, что ты янычар, когда увидел тебя там, на каторге… Я бы тебе шею свернул, в самом деле. Без разговоров. Мы с вашими, грязными ханами и султанами, испокон веков воевали. Крови они нашей пролили столько, что и не счесть.
Юсуф остановился. Его взгляд, до этого сосредоточенный на дороге, устремился на казака, и в нем читалась смесь вызова и усталости.
— Так сверни сейчас. — Голос Юсуфа был ровным, без тени страха. — Что мешает? Мы одни.
Дмитро посмотрел на него, и в его серых глазах промелькнуло что-то, похожее на боль.
— А ничего уже не мешает, вот что. Когда я тебя увидел там, на каторге, ты был сломлен. Как загнанный зверь. Уничтожен. Я увидел в тебе не янычара, а такого же несчастного, как и я сам. Поэтому и подошёл. Теперь… — он отпустил долгий вздох, — теперь мы с тобой связаны по рукам и ногам. Пленом. Убийством русского офицера. Одним побегом.
Дмитро помолчал, а затем добавил, его голос стал глуше.
— Но вот в бою, Юсуф… если бы мы сошлись на поле, я бы тебя убил бы не задумываясь. Без всяких сожалений. Как врага.
— И я тоже, — спокойно ответил Юсуф, продолжая путь. Его речь звучала без всякой эмоции, но слова имели силу доказательств. — Я бы тебя убил. Потому что ты был бы моим врагом. Но теперь мы не в бою, Дмитро. И нам надо спасаться, а не убивать друг друга. Нам нужна свобода, поэтому у нас есть одна цель и один путь — и помолчав немного добавил — пока.
До Эльтигена Юсуф и Дмитро добрались ещё затемно, под покровом глубокой ночи. Измождённые долгим путём, они спрятались в зарослях какого-то густого кустарника за околицей села, решив вздремнуть до рассвета, прежде чем показываться на глаза.
Их разбудили не звуки приближающихся патрулей или крики торговцев, а весёлые, беззаботные голоса игравших детей. Солнце уже поднялось над горизонтом, заливая округу мягким светом, а из двора дома, за оградой которого они спрятались, доносился звонкий смех и топот маленьких ножек.
Юсуф, помятый и невыспавшийся, но уже с гораздо более ясным рассудком, чем в первые дни плена, осторожно выбрался из кустов. Он поправил на себе подаренную армянами одежду, стараясь выглядеть как обычный прохожий, и направился к забору, за которым резвились дети.
— Здравия вам, ребятки, — сказал он дружелюбно, стараясь, чтобы его голос звучал непринуждённо. — Я тут человек пришлый, заблудился немного. Не подскажете, нет ли в вашей деревне… пасечника? Кажется, Николаса его зовут.
Дети, прервав свою игру, с любопытством уставились на незнакомца. Один из мальчишек, самый бойкий, указал рукой в сторону западной окраины села.
— Пасека Николаса-деда? А он там, за оврагом. Видите, ту горку, что с деревьями? Вот за ней, внизу. Там и ульи его стоят. Идите по тропинке, что от нашего колодца ведёт, не промахнётесь.
Юсуф тепло поблагодарил детей и, мельком взглянув на кусты, где ждал Дмитро, направился в указанном направлении. Он уже чувствовал, как в нём вновь пробуждается воля к жизни и борьбе.
Высокий забор из неровных кольев, обвитый диким виноградом, скрывал небольшую пасеку. Сотни пчёл, жужжа, кружили над деревянными ульями, наполняя воздух сладким ароматом мёда и прополиса. Среди них, склонившись над одним из ульев, копошился старик, его спина была согнута, а голова покрыта старой, потемневшей от времени шапкой. Это был Николас.
Юсуф и Дмитро осторожно приблизились, стараясь не напугать пчёл.
— Здравия желаем, хозяин! — громко, но уважительно произнёс Дмитро, не забывая о своей роли "слепого", идущего чуть впереди, опираясь на палку.
Старик выпрямился, его лицо, изборождённое глубокими морщинами, выражало крайнее недоверие. Он прищурился, его взгляд, несмотря на возраст, был острым и цепким, словно он пытался прочесть души незнакомцев.
— Что вам надобно? И почему вы пришли ко мне? — Голос его был хриплым, словно наждак, и звучал весьма недружелюбно.
— Мы от Арно, — тихо, но отчётливо произнёс Юсуф, выступая вперёд. — Он сказал, что вы сможете нам помочь.
При упоминании имени Арно что-то изменилось в лице старика. Жёсткие черты его лица смягчились, а подозрение в глазах сменилось задумчивостью.
— От Арно, говорите? — пробормотал он. — Ну что ж, заходите в хату. Негоже гостям на улице стоять.
Он пригласил их в свою небольшую, но чистую хату, пропахшую мёдом и травами. Внутри было прохладно и уютно. Николас усадил их за стол, покрытый вышитой скатертью, и поставил перед ними деревянную миску с густым мёдом, свежий хлеб и кувшин с козьим молоком. Еда, простая, но сытная, была настоящим пиром для Юсуфа и Дмитро после дней скудного пленного пайка.
Пока они ели, Николас внимательно наблюдал за ними, словно оценивая каждого. Когда голод был утолён, Юсуф начал рассказывать свою историю, опуская, конечно, детали, своего янычарского прошлого. Он говорил о бегстве от русских, о необходимости добраться до Каффы, где, по их сведениям, пока ещё не было русских гарнизонов.
Старик слушал, не перебивая, лишь изредка кивая. Когда Юсуф закончил, в избе повисла тишина, нарушаемая лишь жужжанием мух.
— Каффа, значит, — наконец произнёс Николас, его хриплый голос прозвучал в тишине избы, словно скрип старого дерева. Он медленно перевёл взгляд с Юсуфа на Дмитро, и в его глазах вновь мелькнула та же осторожность, что и при первой встрече. — Какой смысл мне вам помогать, беглым пленникам? Если русские вас поймают… А они поймают. Тогда они убьют меня вместе с вами. Сожгут мою пасеку, мой дом. Зачем мне это?
Юсуф и Дмитро переглянулись. Этот вопрос был ожидаем. Николас был прав: помощь им несла смертельный риск.
— Мы не просим тебя о благотворительности, дед, — начал Юсуф, он говорил спокойно и деловито. — Мы готовы заплатить.
Николас скептически хмыкнул.
— Платить? Чем? Мешками с песком? Вы пленники, у вас ничего нет.
— Сейчас нет, — согласился Юсуф. — Но у нас есть кое-что получше. Информация. Мы, как ты видишь не простые пленные солдаты, а бывшие офицеры. Знаем, что происходит в крепости, как русские укрепляются, какие силы у них там. Это ценная информация для османов.
Дмитро подхватил, его голос стал чуть ниже.
— И если мы доберёмся до Каффы, дед, там есть люди. Которые за такую информацию заплатят. И мы обещаем, что доля от этих денег будет твоей. Большая доля. Достаточно, чтобы ты мог жить припеваючи до конца своих дней, не думая о пошлинах и русской руке. Теперь ты понимаешь зачем мы так рвёмся в Каффу.
— Каффа, значит, — снова повторил пасечник. — Путь туда долог и опасен. Много постов русских, и каждый норовит содрать пошлину. А кое-кто и просто ограбить может. Тропы тайные я знаю, конечно. Я по ним мёд в Каффу вожу, обходя посты. Надо подумать. Не каждый день ко мне такие гости приходят.
— Думай, дед, — тихо, но с едва уловимой угрозой в голосе произнёс Юсуф, наклоняясь чуть ближе к старику. — Только быстро думай. Не равен час, если нас тут найдут… А они будут искать. Тогда о последствиях для тебя я говорить не буду. Ты ведь сам знаешь, что делают русские с теми, кто помогает беглецам.
Лицо Николаса побледнело. Угроза, столь же недвусмысленная, сколь и ледяная, пронзила его насквозь. Он взглянул на Юсуфа, затем на Дмитро, и в их глазах он увидел не только мольбу, но и беспощадную решимость людей, загнанных в угол, которым нечего терять.
— Ладно, ладно, — прохрипел старик, тяжело вздохнув. — Идите пока в сарай, за хатой. Там есть немного сена. Заройтесь в него, и сидите тихо. По двору не шастайте, чтобы соседи не видели. Я подумаю. До утра.
Юсуф и Дмитро, не проронив ни слова, понимающе кивнули. Они знали, что выбор Николаса сделан. Тихо, словно тени, они выскользнули из избы и направились к небольшому сараю, притулившемуся за хатой. Внутри пахло сеном, навозом и козами. Они пробрались в глубь, зарылись в мягкое сено, ища убежище не столько от холода, сколько от всевидящего ока войны, которая безжалостно перемалывала судьбы людей.
В темноте и в тепле душистого сена, Юсуф и Дмитро лежали, в ожидании чего-то непредсказуемого. Мысли о предстоящем и о том, как поведёт себя старый грек, не давали покоя.
— Как думаешь, Дмитро, — прошептал Юсуф, нарушая тишину, — выдаст он нас или нет?
Дмитро хмыкнул.
— Дед хитёр, как лис. Вроде и напугал ты его, но и обещания наши, видать, ему по вкусу.
— Он ведь одной веры с русскими, — заметил Юсуф, голос его был полон тревоги. — христиане. Это может сыграть роль.
— Вера-то верой, Юсуф, — возразил Дмитро, его голос звучал чуть глуше в сене. — Но вот деньги… Деньги, брат, они часто весят больше, чем все молитвы вместе взятые. Поверь мне я уж это знаю. — он вздохнул и продолжил. — А старик этот, он ведь не просто так потайными тропами мёд возит. Он ценит своё добро, свою выгоду. И жизнь свою ценит, не меньше. Он видел, что мы не просто так бежим, а с кое-какими знаниями, что могут принести ему прибыль.
— То есть, ты думаешь, что он нас продаст, если русские предложат больше? — прямо спросил Юсуф.
— А почему нет? — отрезал Дмитро. — Он нам не брат, не сват. Мы для него — только способ заработать или, наоборот, потерять всё. Старик такой, что и нашим, и вашим угодит, лишь бы шкура цела была. Он будет прикидывать, что ему выгоднее: помочь нам, рискуя всем ради туманных обещаний, или сдать нас и получить награду, да избавиться от головной боли.
В сарае снова повисла тишина. Оба понимали, что слова Дмитро были жестокой правдой. В мире, где они оказались, ценность человеческой жизни, а тем более жизни пленника, была ничтожна. Выгода, страх и инстинкт самосохранения — вот что двигало людьми. И старый грек, несмотря на его кажущуюся простоту, был таким же человеком.
— Значит, всё зависит от цены, — заключил Юсуф, в его словах слышалась горечь.
— И от его страха. — продолжил Дмитро.
—Тогда давай переберёмся в кусты за изгородью, — прошептал Юсуф, нарушая тяжёлую тишину. — Я их приметил, когда к хате подходили. Хорошее место. И наблюдать можно и за дедовой хатой, и за сараем. Если он решит кого-то позвать или сам сбежит, мы увидим.
Дмитро коротко кивнул. Идея была разумной. Лучше быть настороже, чем полагаться на чужое милосердие. Бесшумно, словно тени, они выскользнули из сарая. Осторожно перебравшись через низкую изгородь, они зарылись в густые заросли кустарника, что окаймлял заднюю часть участка пасечника. Отсюда открывался хороший обзор на хату и сарай, где они только что были.
Они договорились наблюдать поочерёдно. Один будет дремать, пока другой не сводит глаз со двора пасечника, сменяя друг друга каждые несколько часов. Так, в напряженном ожидании, в зарослях колючих кустов прошёл день. Они ждали решения старого грека, понимая, что их жизнь висит на волоске.
Дед, верный своему распорядку, весь день провёл на пасеке. Он склонялся над ульями, осматривал рамки, ловко управлялся с дымарём, словно пчелы были частью его самого, а жужжание — его вечная мелодия. Солнце медленно катилось к горизонту, окрашивая небо в огненно-рыжие тона, когда Николас, поправив свою старую шапку, наконец вошёл в хату.
Прошло некоторое время. Тишина ночи уже начала сгущаться, когда дверь хаты снова скрипнула, и старик вышел наружу. В руке он держал небольшую корзину. Его шаги были медленными, но решительными, направляясь прямо к сараю, где, как он думал, прятались беглецы.
Николас отворил скрипучую дверь сарая, заглянул внутрь, затем вошёл. Он пошарил рукой в сене, ожидая нащупать тела пленников, но обнаружил лишь пустоту. Его морщинистое лицо выразило лёгкое удивление, смешанное с едва заметной досадой.
В этот момент Юсуф, который все это время наблюдал за стариком из своего укрытия за изгородью, бесшумно выполз из кустов. Осторожно, пригибаясь к земле, чтобы не раскрыть своего главного убежища, он обогнул хату с другой стороны, стараясь оставаться в тени. Когда он оказался достаточно близко, чтобы его услышали, но при этом не был сразу заметен, Юсуф окликнул деда.
— Николас, — прозвучал тихий, но отчётливый голос, словно из ниоткуда. — Мы здесь.
Дед Николас вздрогнул, когда услышал голос Юсуфа, но тут же взял себя в руки. Он повернулся на звук с настороженным взглядом, но уже не полным отчаяния, как раньше.
— Ну что ж, — прохрипел он, — Я так и думал, что вы не будете сидеть в сарае. — Он поставил корзину на землю. — Понимаю я, что вы мне не доверяете. И правильно. Мне лишние хлопоты тоже ни к чему.
Он достал из корзины кусок копчёного мяса, сыр и свежий хлеб, протягивая Юсуфу.
— Ешьте. Завтра… завтра с базара в Керчи должен вернуться мой сосед, Манолис. У него я беру осла, чтобы мёд в Каффу возить. По тайным тропам. — Он взглянул на Юсуфа, и в его глазах мелькнула искорка хитрости. — Так что завтра вечером, как стемнеет, мы и двинемся.
Оставшуюся ночь и весь следующий день Юсуф и Дмитро провели в своём укрытии, внимательно наблюдая за хатой и пасекой. Еды, принесённой дедом, вполне хватило. Время тянулось медленно, каждый шорох казался шагами погони, но все было спокойно. Николас весь день занимался своими делами, а ближе к вечеру привёл соседского осла.
Когда звезды зажглись в черном небе, дед Николас навьючил осла доверху большими глиняными горшками с мёдом, которые были обмотаны рогожей. Огляделся по сторонам и подал условленный сигнал. Юсуф и Дмитро тихо вышли из своего укрытия, кустов за изгородью. Дед кивнул им, его лицо в тусклом лунном свете казалось ещё более морщинистым и таинственным. Путь в Каффу начинался.