Плен
Пыль, въевшаяся в кожу, солёный пот, застилающий глаза, и бесконечный скрип тачки с камнями — вот и вся жизнь, в которую погрузился Юсуф после битвы при Козлудже. Подавленный, опустошённый потерей Али и осознанием полного краха, он потерял всякий интерес к существованию. Теперь он был не гордым офицером янычар, а лишь одним из тысяч пленных, брошенных на строительство новых русских бастионов в Керчи. Он двигался машинально, его тело выполняло приказы надсмотрщиков, но разум был далеко, в мутном мареве отчаяния. Грубые окрики, толчки и тычки, а порой и удары плетью — все это он принимал с равнодушием, словно это касалось кого-то другого.
Уже три с лишним года на российской каторге его дни были однообразны: подъем с рассветом, тяжкий труд под палящим солнцем, скудная похлёбка и короткий, беспокойный сон на голой земле. Среди таких же, как он, оборванных и измождённых пленников, Юсуф мало с кем общался. Но однажды к нему подошёл Дмитро – высокий, широкоплечий казак с выгоревшими на солнце чубом и пронзительными, но добрыми глазами. Он тоже был пленником, захваченным русскими при уничтожении Запорожской сечи.
— Что, брат, совсем сник? — прогудел Дмитро, присаживаясь рядом с Юсуфом во время короткого перерыва.
Он возник перед Юсуфом будто из небытия, высокий, словно степной дуб, и крепкий, как вековая глыба. Дмитро, по прозвищу «Дубина» среди своих, был бывшим атаманом одного из самых лихих запорожских куреней. Раньше он уже бывал в татарском плену, поэтому не плохо знал язык. Его широкое, обветренное лицо с высоким лбом и орлиным носом было испещрено глубокими морщинами, словно географическая карта прожитых лет и бесчисленных походов. Из-под густых, нависших бровей глядели серые, как дождливое небо осенью, глаза – умные, острые и, несмотря на невзгоды плена, полные неукротимой воли.
На его голове, даже в плену, чудом уцелел выгоревший на солнце, но все ещё буйный клок рыжеватых волос – знаменитый казацкий чуб, или оселедец, которым он, должно быть, гордился не меньше, чем своими боевыми шрамами. Один такой шрам, длинный и неровный, пересекал левую бровь, исчезая где-то под волосами, свидетельствуя о давней, ожесточённой схватке. Дмитро был пленён не на поле боя, а при уничтожении Сечи, когда царские войска нагрянули на их вольное пристанище, и в его взгляде до сих пор читалась горькая обида за поруганную казацкую вольницу, за сломленный дух братства.
Его широкие плечи и мощная грудь, несмотря на истощение, сохраняли былой объем, выдавая человека недюжинной физической силы, привыкшего к тяжкому труду и долгим переходам. Руки его были узловатыми и натруженными, с толстыми, как канаты, венами, а ладони — шершавыми от вечного соприкосновения с саблей, веслом и плетью. Говорил он басом, с хрипотцой, и в его голосе, как и во всей его фигуре, чувствовалась нерушимая крепость и внутренняя свобода. Он был воплощением степного ветра — необузданного, вольного и вечно стремящегося к простору.
— Негоже так. Жизнь она, брат, хитрая штука. Сегодня ты в яме, а завтра, глядишь, уже на коне скачешь.
Юсуф лишь равнодушно пожал плечами.
— Не хочу я на коне скакать. Ничего уже не хочу.
Дмитро вздохнул, сплюнул на землю и заговорщицки понизил голос:
— А я вот хочу. Хочу обратно, в свои степи, к своим. И знаешь что? Я думаю бежать.
Юсуф поднял на него тусклый взгляд.
— Бежать? Отсюда? Это невозможно. Кругом охрана, стены.
— Возможно, брат, возможно, — Дмитро хитро прищурился.
— У меня тут кое-какие мысли есть. Не одному же мне этот путь держать. Вместе сподручнее будет. Да и тебе, видать, тоже надоело эту лямку тянуть. Ты ведь не из простых, вижу. В глазах у тебя не потухла искра, хоть ты и прячешь её. Ну что, по рукам? Или так и будешь гнить здесь, пока тебя не закопают в эту землю, которую сам же и строишь?
Слова Дмитро, его спокойная уверенность и неприкрытый призыв к свободе, словно луч света, пробились сквозь пелену отчаяния, окутавшую Юсуфа. Впервые за долгое время в его душе что-то шевельнулось, пробуждая давно забытое стремление к жизни, к борьбе.
— Ты в степь, Дмитро, а мне куда? — хрипло спросил Юсуф, поднимая на казака полный отчаяния взгляд. — Снова в янычары? Служить этим бесчестным пашам и беям, которые продают всё и всех на свете? Которые сгноили нашу армию, пока сами набивали карманы? Нет! Я не хочу! Что ждёт меня там, кроме лжи, унижений и бессмысленной гибели? Мой единственный друг… он мёртв, и умер он из-за их бездарности. Я не хочу возвращаться в этот ад.
— Ну что ты, брат, раскис! — прищурился Дмитро, похлопывая Юсуфа по плечу. В его глазах плясали озорные огоньки. — А давай со мной в степь! Мы тебе знатный оселедец справим, такой, что любой казак позавидует! — Он добродушно хохотнул, видя, как Юсуф неохотно улыбается.
— А если не хочешь со мной по степям скакать, — уже серьёзнее добавил казак, — можешь к грекам на побережье. У них там, говорят, торговля кипит, ловят устриц — райская жизнь. Я в один из набегов познакомился с ними. Хорошие люди, работящие, не чета нашим нынешним господам. Подумай. Лучше уж так, чем гнить тут или возвращаться туда, где тебя снова на убой пошлют.
— Ну и как ты хочешь бежать? — Юсуф, кажется, впервые за долгие годы ощутил проблеск интереса. Его взгляд стал чуть живее, хотя и оставался настороженным. — Кругом русские солдаты, стены, заставы. Куда ни кинь взгляд — штыки.
Дмитро наклонился к нему, понижая голос, так что его хриплый шёпот едва доносился сквозь общий шум лагеря.
— Слушай сюда, брат. Стены, они высокие, да. Но не везде одинаковые. Я тут пригляделся, пока мы камень таскали. Есть один участок, что смотрит прямо на залив, где старые кладки. Там трещина пошла, да не одна. И надсмотрщики там не самые бдительные, больше за солдатами своими следят, чем за нами, пленными. Они думают, что с той стороны, где обрыв к воде, бежать невозможно.
Он посмотрел на Юсуфа, его серые глаза блестели.
— А мы с тобой что? Мы не боимся воды. Идём мы туда ночью. Когда часовые дремлют, когда туман с залива приползает. Пробираемся по этой трещине, она хоть и узкая, но крепкая. Спускаемся вниз, там небольшой обрыв, метра три, не больше. А дальше — вода. Ночью прилив, вода высокая. Мы спустимся, поплывём тихонько, как рыбы, вдоль берега. А потом…
Дмитро заговорщицки подмигнул.
— А потом найдём какой-нибудь старый рыбацкий челн. Днём я с десяток таких видел, когда они в море за устрицами выходили. Быстро его на воду и ночью, пока никого нет, двинемся.
— А куда двинемся? — спросил Юсуф, уже втягиваясь в план, несмотря на его дерзость.
— Куда душа пожелает, брат, — усмехнулся Дмитро. — Хочешь — на турецкий берег. Хочешь — к грекам, как я говорил. Хочешь — на восток, к себе в степи. Главное — отсюда. Свобода, Юсуф.
План Дмитро был, конечно, дерзким, но у Юсуфа сразу же возникла острая мысль: почему Дмитро, казалось бы, такой самодостаточный и опытный воин, так настойчиво предлагает бежать именно вдвоём? Казалось, ему просто нужен попутчик, а не кто-то конкретный.
— Но почему именно я, Дмитро? — спросил Юсуф, внимательно вглядываясь в лицо казака. — Ты ведь опытный воин, казак. Судя по тому, что ты рассказываешь, ты и сам можешь выбраться. Что тебе от меня нужно?
Дмитро вздохнул, словно его застали врасплох. Его обычно открытое лицо на мгновение стал задумчивым, даже немного смущённым.
— Признаться тебе, брат, я человек степной, привыкший к простору и сабле. В море я не ходок, отродясь. А здесь, в Керчи, чтобы выбраться, нужно по воде. И по-гречески, я слышал, говоришь, и по-турецки. А главное, по глазам вижу, что ты человек бывалый. Ум у тебя быстрый.
Он наклонился ближе, и в его голосе появилась нотка откровенности.
— Мне идти на нем одному в открытое море — чистое самоубийство. Нужен человек, который хоть что-то понимает в воде, в парусах, в том, как починить лодку на ходу. Я-то только на вёслах силен. И потом… ты же воин, как я вижу. Ты карты читать умеешь? Путь в море, направление? Я же по звёздам только в степи ориентируюсь, а над водой они по-другому светят, говорят. Да и язык… чтобы если что, с греками или с теми же турками договориться. Моя мова им будет непонятна. Так что без тебя, Юсуф, мне будет гораздо труднее. Можно сказать, без тебя мне никак не обойтись. Ты мне нужен, брат. Без тебя я не рискну. А ты? Что ты ответишь? Гнить здесь, или…
— Да воевал я, Дмитро, а не моряк, — возразил Юсуф, в его голосе прозвучали нотки скептицизма. — В море я не больше понимаю, чем ты. Моя стихия — земля, сражение, хитрость, но никак не паруса и морские течения.
Он покачал головой.
— И твой план… он плох, Дмитро. Очень плох. На рыбацком челне за ночь далеко не уйдёшь. К рассвету нас найдут, и тогда уж точно никакого пощады не будет. Нас поймают, едва мы отплывём от берега. Охрана не спит, и патрули в море есть. Мы не можем рассчитывать только на удачу.
Юсуф посмотрел на казака, его глаза стали серьёзными.
— Без помощи извне нам не обойтись. Нужен человек, который сможет организовать лодку, спрятать нас, пока мы не доберёмся до безопасного места. Тот, кто знает эти берега и кому можно доверять. Иначе это будет не бегство, а самоубийство.
— И где мы такого человека найдём, Юсуф? — мрачно спросил Дмитро. В его голосе читалось явное разочарование. Он привык полагаться только на свои силы и смелость, а идея о помощи извне казалась ему чем-то неуловимым и ненадёжным. — Мы здесь пленники, брат. У нас нет никого.
Юсуф, однако, уже погрузился в свои мысли, словно не слыша вопроса Дмитро. Он рассматривал что-то вдали, точку, невидимую для других.
— Думать надо, Дмитро, — наконец произнёс он тихо, скорее самому себе, чем казаку. — Думать. Крым независим, но турки и греки все ещё здесь. У кого-то из них есть свои причины не любить русских. Нужен… кто-то, кто готов рискнуть. Или нужно что-то найти чтобы зацепить какого-нибудь офицера из охраны. Думать.
Резкий, пронзительный свист надсмотрщика, словно удар кнута, пронёсся над строительной площадкой, возвещая об окончании короткого перерыва. Разговоры мгновенно смолкли. Пленные, словно пробудившиеся от краткого забытья, покорно поднялись. Скрип тачек и глухие удары камней возобновились, наполняя воздух монотонным гулом тяжкого труда. Юсуф и Дмитро, не обменявшись больше ни словом, снова взялись за свои тачки. Физическая работа, хоть и изнурительная, была теперь не просто наказанием, но и своего рода отсрочкой. В голове Юсуфа уже закрутились шестерёнки, пытаясь найти ниточку, которая могла бы привести их к заветной помощи извне.