Человек с глазами как у рыбы
Париж утопал в липком вечернем тумане, который превращал лабиринты улиц Сент-Антуанского предместья в идеальное место для тайных встреч. Это предместье жило слухами, но слухи здесь стоили дешевле вина. Яни быстро нашёл Рено в дешёвой таверне у самой заставы. Когда тот, пошатываясь от выпитого, свернул в глухой тупик, грек бесшумно, словно тень старого Стамбула, скользнул следом.
Рено не успел даже вскрикнуть. Сильная рука Яни впечатала его в холодную, покрытую плесенью стену, а острие ятагана упёрлось в мягкую плоть под подбородком.
— Ты убил барона, — голос Яни звучал тише шелеста сухой травы, но в нём вибрировала смертельная угроза. — Ты выследил нас и убил его, когда он остался один. Говори, прежде чем я выпущу из тебя вино вместе с душой.
Рено забился в его хватке, его глаза расширились от дикого, животного ужаса. Он ощутил реальность угроз Яни и пытался что-то сказать, но из горла вырывался лишь сиплый хрип. Яни чуть ослабил хватку, позволяя ему вдохнуть.
— Это… это не я! Клянусь всеми святыми, я не убивал его! — взмолился Рено, его колени подогнулись. — В Париже сейчас многие умирают.
— Я знаю, как умирают в Париже. И знаю, как умирают по приказу, — Яни надавил клинком, оставив на коже тонкую красную полосу. — Не лги мне. Ты держал его в винокурне монастыря Святого Лазаря. Кто желал ему смерти? Кто перерезал ему горло?
— Британец! — выдохнул Рено, и по его лицу потекли слёзы. — Это был человек из-за Канала. Высокий, с глазами холодными, как у рыбы. Он… он страшен. Он не просто убивает — он наслаждается этим. Я видел его лишь дважды, в тени портовых доков: он вызывал меня туда. Через него идут все деньги и все приказы…
Рено затрясся так сильно, что Яни пришлось прижать его плотнее, чтобы тот не упал.
— Он велел мне только держать барона, — продолжал Рено, запинаясь. — Сказал, что барон — очень важная фигура и за него я могу получить большие деньги. Мне не было смысла его убивать, я только хотел получить выкуп за него.
Яни медленно убрал клинок. Искренний, парализующий страх Рено нельзя было сыграть. Этот мелкий интриган был лишь пешкой, жалкой марионеткой в руках куда более опасных игроков.
В голове Яни всплыли образы. Эйнсли или Касим… старая лиса из Порты, чьи интересы всегда сплетались в тугой узел с британским золотом. Смерть барона де Монфора не была случайным грабежом или политическим убийством фанатиков. Это было послание. Кровавая метка, оставленная британской разведкой и старыми «друзьями» из Стамбула. Они давали понять: где бы он ни находился, за ним наблюдают.
— Проваливай, — бросил Яни, толкнув Рено к выходу из тупика. — И надейся, что я тебя больше не встречу.
Рено, не оглядываясь, бросился наутёк, исчезая в тумане. Яни остался стоять один, сжимая рукоять оружия.
Яни принял этот кровавый сигнал со спокойствием человека, видевшего сотни смертей. Расчёт Эйнсли и Касима был прост: запугать, заставить отступить, заставить раствориться в парижском тумане. Но их расчёт не сработал. Кровавая метка не напугала его — она лишь обозначила цель. Отныне его путь становился прямее, а на конце этого пути стояли два имени.
После встречи с Рено Яни не вернулся в своё тайное убежище, в которое он перебрался после того, как Ануш с детьми покинула Париж. Он знал: в таких делах промедление равносильно бегству. Слова мелкого интригана о «человеке из-за Канала» с холодными рыбьими глазами занозой засели в мозгу. Это был не просто убийца, а профессионал, почерк которого Яни узнал бы из тысячи — почерк тех, кто служит британской короне в самых тёмных её делах.
Яни направился к набережной Сены, в район порта Ла-Рапе. Если этот человек встречался с Рено в доках, значит, его логово должно быть неподалёку от воды. Вода даёт возможность быстро исчезнуть и скрывает лишние звуки.
Парижский туман здесь был ещё гуще. Он пах гнилой рыбой, сыростью и старым деревом. Яни двигался бесшумно, его ятаган, спрятанный под плащом, казался продолжением его собственной руки. Он не искал человека — он искал ощущение. Ощущение чужого присутствия, которое всегда исходит от хищника.
Он нашёл его спустя три часа в захудалом трактире «Три якоря», который ютился в подвале полуразрушенного склада. В углу, спиной к стене, сидел человек. Высокий, подтянутый, в добротном, но неброском кафтане. Он не пил вино, перед ним стояла кружка с чистой водой. Его взгляд, равнодушный и ледяной, медленно скользил по помещению.
Это был он. Сайлас Вейн — имя всплыло в памяти Яни из старых донесений, которые давал читать ему Джефферсон у себя в кабинете. Один из лучших ликвидаторов британской разведки, человек без нервов и жалости.
Яни не стал входить. Он дождался, пока Вейн расплатится и выйдет на улицу. Британец двигался с той же уверенностью, что и Яни, — по-кошачьи, постоянно контролируя пространство вокруг себя. Он сразу понял, что за ним идёт тень, которая училась искусству охоты в садах султана, где за ошибку платили головой.
Вейн свернул к заброшенным пакгаузам, где туман стоял сплошной стеной. Здесь тишину нарушал лишь мерный плеск Сены о сваи. Британец внезапно остановился и, не оборачиваясь, произнёс на чистом французском:
— Вы долго шли за мной, господин Элеутер. Я ожидал вас раньше.
Яни вышел из тумана в десяти шагах от него. Лицо грека было каменным, глаза — двумя чёрными провалами.
— Ты убил барона де Монфора, — это был не вопрос, а приговор.
Вейн медленно обернулся. Его рыбьи глаза не выражали ни тени страха. Только профессиональное любопытство.
— Барон был слишком разговорчив для человека его положения. Эйнсли не любит лишних слов. А Касим просил передать, что в Париже слишком много глубоких колодцев, в которых может исчезнуть даже янычар.
Британец плавно, почти незаметно, выхватил из-под плаща длинный тонкий кинжал-мизерикордию[1] и короткий пистолет.
— Вы совершили ошибку, придя сюда один, Яни. Нас учили убивать таких, как вы, ещё до того, как вы научились молиться своему султану.
— Нас учили не убивать, — тихо ответил Яни, медленно обнажая ятаган. — Нас учили выживать, когда вокруг умирают все.
Вейн выстрелил первым. Но Яни, предвидевший движение, уже ушёл перекатом в сторону, и пуля лишь свистнула над его плечом, вонзившись в гнилое дерево склада. Не давая британцу перезарядить оружие, Яни бросился вперёд.
Сталь звякнула о сталь. Вейн был невероятно быстр, его кинжал порхал, словно жало осы, стремясь найти уязвимое место в защите грека. Но ятаган Яни, с его обратным изгибом, был создан для того, чтобы ломать чужие клинки и наносить удары под немыслимыми углами.
Они кружили в тумане как два призрака. Вейн наносил колющие удары, Яни отвечал режущими выпадами. Британец был техничен, но в Яни проснулась та древняя, янычарская ярость, которая не знает боли и усталости.
В какой-то момент Вейн, решив, что нашёл брешь, сделал глубокий выпад. Это было то, чего ждал и добивался Яни. Он принял клинок на эфес ятагана и, резко провернув кисть, заставил кинжал британца соскользнуть. В следующее мгновение Яни нанёс удар наотмашь.
Тяжёлое лезвие ятагана вошло точно в шею Вейна.
Британец замер. Его холодные глаза на мгновение расширились, в них мелькнуло осознание того, что он встретил силу, которую не смог просчитать. Он медленно опустился на колени, пытаясь зажать рану руками, но жизнь уходила вместе с тёмной кровью, впитывающейся в прибрежную грязь.
Яни подошёл к умирающему. Он не чувствовал торжества, только холодную решимость.
— Передай Эйнсли и Касиму, когда встретишь их в аду, — прошептал он, — что янычар всегда возвращает долги.
Человек лежал на боку, будто просто устал и прилёг. Лицо было спокойным — даже слишком. Как у тех, кто до последнего верил, что всё закончится иначе.
Яни присел рядом. Не из жалости — из необходимости убедиться.
Он смотрел на него дольше, чем следовало. Не потому, что сомневался — потому что пытался найти в себе хоть что-то: сожаление, гнев, пустоту.
Но было только понимание.
Этот человек умер не потому, что был слаб, а потому, что сделал ошибку.
Яни достал из кармана шёлковый платок, который он подобрал у тела барона де Монфор, всегда носившего его в петлице. Он аккуратно положил окровавленный платок на грудь Вейна, а рядом оставил записку, написанную на обратной стороне старого торгового векселя:
«Ваша метка получена. Это — мой ответ. Юсуф».
Яни медленно выпрямился.
Свобода не требовала от него убивать. Она лишь убрала все причины не делать этого.
Он уже понял, что это — не последний раз, и возможно однажды кто-то так же спокойно посмотрит на него.
Яни не стал дожидаться, пока тело остынет. Спустя минуту туман сомкнулся за его спиной, скрыв место расправы. Яни знал, что завтра утром, когда Эйнсли узнает о смерти своего лучшего человека, в Лондоне и Стамбуле поймут: игра изменилась. «Янычар Республики» не только цель, но и охотник тоже.
[1] Мизерикорд, кинжал милосердия (фр. misericorde — «милосердие, пощада») — кинжал с узким 3-гранным либо ромбовидным сечением клинка. Удар таким оружием имел собственное название «ку-де-грас» (coup de grâce — «удар милосердия»).