Back to List

Ветер с Дона

Марсель встретил Яни привычным гомоном порта, но на этот раз город казался ему тесным. После бесконечных просторов Туниса и солёного ветра Средиземноморья, каменные объятия французских улиц давили на плечи. Но не тяжесть камня беспокоила его — Яни ждал. Каждый день он выходил на набережную, всматриваясь в горизонт, пока среди лесов мачт не показалась знакомая полакра Теодороса.

Греческий торговец сошёл на берег осунувшимся. В его движениях не было прежней купеческой лёгкости, а в глазах застыл туман ь дальних морей.

— Я нашёл его, мистер Элеутер, — произнёс Теодорос вместо приветствия, когда они укрылись в тени портовой таверны. — Нашёл в Чалтыре, как ты и говорил. Но весть моя будет горькой.

Яни застыл, сжав кубок с вином так, что побелели костяшки пальцев.

— Говори всё как есть.

— Лихорадка, — Теодорос покачал головой. — Она пришла в степи этой осенью. Супруга Левона... она сгорела за три дня. Он остался один с двумя девочками на руках. Я видел его, Яни. Это человек, который стоит на краю бездны. Он негоциант, у него есть дом и товар, но в глазах — пустота. Он боится, — Теодорос понизил голос. — Боится не за себя, а за дочерей. В тех краях сейчас неспокойно. Имперские чиновники смотрят на вольности армян как на временную слабость государя. Они постоянно требуют с Левона денег. Угрожают ему, что заберут его склады и дом.

Яни молчал долго, глядя на мутную воду в кубке. Перед глазами стояла Ануш — как она будет плакать, узнав о смерти невестки, и как загорятся её глаза при мысли о племянницах. Оставить брата жены там, в продуваемой ветрами степи, один на один с горем и врагами, он не мог.

— Когда ты выходишь обратно к Проливам? — спросил Яни, поднимая взгляд.

— Через две недели, как только закончу с грузом шерсти.

— Я иду с тобой, Теодорос. Мы заберём их. Всех троих.

Путь через проливы казался вечностью. Когда полакра наконец подошла к северным берегам мелководного Меотийского озера[1], Яни поразила суровая красота этих мест. Это не был Крым с его горами и кипарисами; это была земля без границ, где небо сливалось с выжженной травой.

До Чалтыря они добрались на закате. Селение встретило их лаем собак и запахом кизячного дыма. Дом Левона Оганесова выделялся среди прочих — добротный, каменный, с высокими воротами, он говорил о достатке хозяина. Но ворота были заперты на тяжёлый засов.

Яни не успел постучать. Со стороны улицы послышался топот копыт и скрип рессорной повозки. К дому подкатил человек с одутловатым лицом и холодными, как у лягушки, глазами — коллежский асессор Рыков из губернского центра «для надзора за инородческими делами».

— Опять заперся, армяшка? — проревел Рыков, слезая с повозки. — Открывай! Или ты думаешь, что ты можешь спрятаться от государева ока? Где недоимки за прошлый квартал?

Ворота медленно отворились. В проёме появился Левон. Он сильно похудел, в черных волосах проступила седина, а плечи казались надломленными. За его спину испуганно прятались две маленькие девочки.

— Господин асессор, я уже объяснял, — голос Левона был тихим, но твёрдым. — Мои караваны застряли из-за дождей. Я не могу платить с товара, который ещё не продан.

— Нам донесли, Оганесов, что ты продаёшь шерсть в обход казны, — Рыков наклонился с седла, и в его руке показалась нагайка. —Если не хочешь, чтобы твой дом пошёл с молотка, а сам ты отправился осваивать земли подальше к северу — отдавай ключи от складов или девчонок твоих... пристроим в сиротский приют при монастыре, там из них выбьют твоё упрямство.

Левон побледнел. Он инстинктивно прижал дочерей к себе. Рыков замахнулся нагайкой, но рука его застыла в воздухе.

Из тени ворот плавно, как барс, вышел Яни. Его дорожный плащ был распахнут, открывая рукояти пистолетов и чеканный эфес сабли — оружия, которое не носили местные торговцы.

— В моих краях, — произнёс Яни на чистом русском, но с ледяным акцентом, который заставил Рыкова вздрогнуть, — за угрозы детям принято платить кровью.

Асессор недоуменно уставился на незнакомца.

— Ты кто такой? Очередной бродяга?

— Я — тот, кто пришёл забрать своё, — Яни сделал шаг вперёд, и в его руке внезапно оказался взведённый пистолет, ствол которого смотрел точно в переносицу асессора. — Левон — мой брат. Его дочери — моя кровь. А вы, господин, сейчас развернёте лошадей и уедете так быстро, чтобы я не успел вспомнить, чему меня учили в янычарском корпусе.

Тишина в степи стала осязаемой. Только ветер свистел в сухой траве, да испуганно дышали лошади. Рыков посмотрел в глаза Яни и увидел там не просто решимость, а бездонную пустоту человека, который убивал и выживал там, где гибли многие.

— Мы ещё встретимся, иноземец, — прошипел Рыков, забираясь в повозку и натягивая поводья. — Закон дотянется до вас везде.

— Закон — это я, — негромко ответил Яни, провожая его взглядом.

Когда стук копыт затих, Левон медленно обернулся. В его глазах, полных слез, наконец-то промелькнул луч надежды.

— Яни?.. — выдохнул он.

— Собирайся, Левон, — Яни спрятал пистолет и крепко обнял Левона. — Ануш ждёт. И море тоже заждалось. Нам здесь больше делать нечего.

В ту же ночь небо в Чалтыре раскололась на багровые куски. Запах гари — тяжёлый, едкий аромат горящей шерсти — ворвался в дом раньше, чем крики снаружи. Яни вскочил, когда окно озарилось неровным оранжевым светом. Склады. Дело всей жизни Левона, его единственный путь к спасению, превращалось в пепел.

Яни не задавал вопросов. Он видел этот почерк в десятках сожжённых деревень Болгарии и Сербии. Это был не несчастный случай. Это было наказание за отказ повиноваться.

— Теодорос! — Яни схватил грека за плечо, встряхивая. — Хватай девочек. Бегом. Через балку к морю. Никаких остановок, никакой жалости к лошадям. Жди нас на поларке. Если до рассвета нас не будет — уходи. Слышишь? Уходи в открытое море!

Теодорос, мгновенно оценив холодную сталь в глазах Яни, кивнул. Он подхватил сонных, перепуганных племянниц Ануш, заворачивая их в одеяла, и исчез в темноте заднего двора.

Яни обернулся к Левону. Тот стоял посреди комнаты, оглушённый, пытаясь запихнуть в сумку какие-то бумаги, семейные реликвии.

— Брось это! — рявкнул Яни. — Жизнь дороже пергамента!

В этот момент тишину двора разорвал страшный грохот. Мощные дубовые ворота, сорванные с петель ударом бревна, с воем рухнули на камни. Во двор, подобно саранче, ворвались тени в мундирах, блестя штыками в свете пожара.

— К задней двери! — крикнул Яни, выхватывая пистолеты.

Они рванулись через сад. Там, за низкой калиткой, уже били копытами заранее осёдланные кони. До свободы оставалось десять шагов. Пять. Три.

Сухой, щелкающий звук выстрела перекрыл гул пламени.

Левон, бежавший впереди, вдруг споткнулся, словно зацепился ногой за невидимую ветку. Его голова резко дёрнулась вперёд. Яни бросился к нему, подхватывая на лету, но пальцы скользнули по чему-то горячему и липкому. Пуля попала точно в затылок, разворотив лоб. Глаза Левона, ещё секунду назад полные тревоги за дочерей, теперь смотрели остекленевшим, бессмысленным взглядом. Он был мёртв раньше, чем коснулся земли.

Внутри Яни что-то оборвалось. Та тонкая нить, что связывала его с мирной жизнью в Филадельфии, с тихими вечерами у камина, лопнула с оглушительным звоном.

Он не стал оплакивать брата. Не сейчас. Взлетев в седло одним слитным движением, Яни рванул поводья, разворачивая коня обратно, к снесённым воротам.

Выскочив на улицу, он увидел их. Солдаты перезаряжали ружья, а чуть поодаль, в богатой повозке, запряжённой парой холеных коней, сидел Рыков. Асессор довольно потирал руки, глядя на то, как огонь дожирает имущество «непокорного армяшки».

Янычарская ярость — та самая, что веками заставляла содрогаться врагов, — захлестнула Яни черной волной. Мир сузился до одной точки: одутловатого лица человека с лягушечьими глазами.

Яни пришпорил коня. Конь заржал и понёсся на повозку бешеным карьером. Рыков услышал топот слишком поздно. Он повернул голову, и его лицо перекосилось от первобытного, животного ужаса. На него, в ореоле огня и дыма, нёсся всадник — не торговец, не беглец, а воплощение самой смерти с оскалом хищника и сверкающей сталью в руке.

Клинок свистнул, рассекая воздух. Яни вложил в этот удар всю свою ненависть, всю несправедливость этого мира.

Голова Рыкова, с широко раскрытыми от изумления глазами, отделилась от плеч чисто, как под гильотиной. Она подскочила на кожаном сиденье повозки и скатилась в дорожную пыль, оставив за собой кровавый след. Обезглавленное тело ещё секунду сидело прямо, прежде чем медленно завалиться на бок.

— Взять его! Стреляй! — донеслось со стороны ворот.

За спиной Яни грохнул залп. Одна пуля обожгла плечо, другая со свистом пробила полы плаща, но он даже не обернулся. Пригнувшись к гриве коня, он летел по степи, сливаясь с ночным мраком.

Перед глазами всё ещё стояла кровавая пелена. В этот момент в нем не осталось ничего от американского дипломата. Под луной, по бескрайним донским простором, скакал безжалостный янычар, вернувшийся в свою родную стихию — стихию войны и мести. Тени империи оставались позади, а впереди была лишь солёная мгла моря и долгий путь домой.

Back to List