Исчезновение на улице Сен-Оноре
Париж напоминал тяжелобольного аристократа, который в лихорадочном бреду наносит на лицо последние слои белил. Золочёные кареты, пробиравшиеся сквозь зловонные лабиринты средневековых улиц, соседствовали с угрюмыми очередями за хлебом, где ропот голодной черни становился громче с каждым закатом. Воздух был пропитан странной смесью ароматов: изысканных духов из Версаля и едких испарений Сены, в которую город сливал свои нечистоты.
В модных кофейнях Пале-Рояля философы и вольнодумцы зачитывались Руссо, споря о разуме и свободе. Но за этим блестящим фасадом Просвещения, в сырых подвалах Сент-Антуанского предместья и портовых кабаках, зрело другое. Там идеи равенства переплавлялись в слепую ярость, а язык салонных дискуссий сменялся хриплыми призывами к расправе — и городу хватило бы одной искры, чтобы вспыхнуть.
Ночь в Париже была удушливой и пропитанной запахом грозы, которая так и не решилась пролиться дождём. В особняке на улице Берри Томас Джефферсон работал при свете единственной свечи, когда тишину кабинета нарушил резкий, испуганный стук в парадную дверь.
Через минуту в комнату ворвалась мадам Элиз де Монфор. От её былого светского лоска не осталось и следа: шёлковое платье было помято, а бледное лицо казалось маской, высеченной из мела. Она не ждала приглашения сесть.
— Его забрали, Томас, — прошептала она, бросая на стол измятый листок желтоватой бумаги. — Прямо у порога нашего дома на Сент-Оноре. Кучер убит. Слуги боятся выходить на улицу.
Джефферсон взял письмо кончиками пальцев. Текст был краток и написан на французском, но с тяжёлым, ломаным почерком, который сразу бросался в глаза.
«Десять тысяч ливров золотом. Если нога хоть одного стражника Шатле переступит порог вашего дома или полиция узнает о письме — голова барона будет украшать ворота Сен-Дени к утру».
— Вы не ходили к лейтенанту полиции? — быстро спросил Джефферсон, его голос был сух и деловит.
— Нет… я не смею, — Элиз закрыла лицо руками. — Вы знаете, какие у мужа связи в Магрибе. Он всегда говорил, что у этих людей длинные руки и нет совести. Томас, умоляю, у вас есть связи, о которых не пишут в газетах. Помогите мне вернуть его.
Джефферсон взглянул на Яни, который всё это время неподвижно стоял в тени книжного шкафа. Грек подошёл к столу и, не спрашивая разрешения, взял письмо. Он поднёс его к свече, вдыхая едва уловимый аромат, исходящий от бумаги.
— Бумага пахнет сандалом и дешёвым портовым табаком, — негромко произнёс Яни. — Но посмотрите на начертание букв «d» и «f». Тот, кто это писал, привык к арабской вязи. Рука вела перо справа налево, прежде чем вспомнить, что пишет на языке франков.
Джефферсон повернулся к нему. В его глазах читалась негласная просьба, которую Яни понял без слов.
— Мадам, — обратился Яни к Элиз, и в его голосе не было сочувствия, лишь холодный расчёт. — Ваш муж вёл дела с Тунисом через посредников. Но Тунис сейчас под защитой Хаммуд-паши. Если бы это были люди Хаммуда, они бы просто предъявили вексель. Но здесь требуют золото и угрожают смертью. Это не торговля. Это война.
— Вы сможете его найти? — в глазах Элиз вспыхнула слабая надежда.
Яни посмотрел на Джефферсона, затем снова на письмо. Мир, который Джефферсон пытался выстроить на бумаге, начинал трещать по швам под натиском привычной жестокости.
— Я попробую, — ответил Яни. — Но забудьте о полиции. Если мы хотим, чтобы барон остался жив, мы должны действовать в тени, где эти люди чувствуют себя хозяевами. Томас, мне понадобится ваше разрешение на посещение кварталов у набережной. И пара ваших «особых» монет для информаторов.
Джефферсон кивнул и открыл ящик стола.
— Действуй, Джон. Но помни: если барон погибнет, наши связи с Тунисом сгорят вместе с ним. И постарайся не превратить Париж в поле боя раньше времени.
Яни коротко поклонился и вышел в душную парижскую ночь, где за каждым углом ему теперь чудилась тень ятагана, а в шёпоте уличных агитаторов — отголоски алжирского базара.
Париж у Сены жил по иным законам, чем Париж бульваров. Здесь, в районе Гревской площади и набережной Орфевр, туман смешивался с испарениями гнилой рыбы и нечистот, создавая вязкую завесу, в которой тонули звуки и крики. Яни сменил чистый камзол на заношенную куртку портового рабочего и надвинул шляпу на глаза. Его греческий акцент в этой части города никого не удивлял — здесь говорили на всех языках Средиземноморья.
Он начал с места похищения. На улице Сен-Оноре, в нескольких шагах от особняка Монфоров, мостовая ещё хранила следы ночного происшествия. Яни опустился на колено, игнорируя брезгливые взгляды редких прохожих. Полиция уже убрала тела, но отметины на камне оставались.
— Одним ударом, — прошептал Яни, рассматривая едва заметные брызги на кирпичной стене.
Кучер барона не успел даже вытащить пистолет. Кровь брызнула горизонтальной линией — так бьёт тонкое изогнутое лезвие, заходящее сзади. Это не был удар французской шпаги или тяжёлого бандитского ножа. Это был почерк тех, кто обучался искусству убийства в узких переулках Константинополя или Алжира.
Яни двинулся дальше, к набережной, где в тумане проступали очертания кабака «Сломанный якорь». Это было место, где матросы с левантийских судов сбывали краденое и ждали попутного ветра. Внутри пахло дешёвым бренди и прогорклым жиром.
Яни сел у стойки, бросив на неё серебряную монету — ту самую, из «особого» запаса Джефферсона.
— Я ищу тех, кто вчера нанял карету без гербов и увёз ценный груз в сторону Сент-Антуанского предместья, — произнёс он вполголоса, обращаясь к одноглазому трактирщику.
Трактирщик смахнул монету в карман, даже не взглянув на неё.
— Многие увозят грузы, грек. Но вчерашние были странные. Не пили, не шумели. Трое точно не из нашей страны. С ними был француз — из тех, что кричат на площадях о свободе, но руки держат так, будто прячут в рукаве стилет.
— Француз? — Яни прищурился. — Как его имя?
— Они звали его «Гражданин Рено». Но пахло от него не свободой, а сандалом, как из лавки восточных благовоний. Они потащили мешок в сторону заброшенных кожевенных мастерских. Там сейчас собираются те, кому не спится из-за мыслей о «всеобщем благе».
Яни вышел из кабака, чувствуя, как внутри него растёт холодная ярость. Картина начала складываться. Барон де Монфор не был просто жертвой ради выкупа. Его похищение было операцией, где восточная жестокость объединилась с западным политическим безумием.
Он понимал, что Монфор был связующим звеном между Тунисом и Францией. Убрав его, Алжир не просто требовал денег — он разрушал мост, который Яни так долго строил. Но присутствие «гражданина Рено» означало нечто худшее: идеи революции, которыми так восхищался Джефферсон, уже начали подпитываться золотом деспотов, мечтавших утопить Европу в крови, чтобы беспрепятственно грабить корабли в Средиземном море.
Яни проверил нож, скрытый за поясом. Ему нужно было попасть в Сент-Антуанское предместье до рассвета, пока тень ятагана не превратилась в нож гильотины.
Яни вышел из кабака, чувствуя кожей сырой холод Сены. Он не прошёл и двухсот ярдов, как слух, обострённый годами тренировок в Эндеруне — элитной школе при султанском дворе, где из мальчиков ковали одновременно каллиграфов и убийц — уловил лишние звуки. Две тени отделились от стен, бесшумно скользя по мокрым камням.
В узком проулке, зажатом между покосившимися складами, они пошли на сближение. Нападавшие действовали быстро, как обычные уличные грабители, но Яни видел их насквозь. Когда первый замахнулся тяжёлым кастетом, Яни не отступил, а шагнул навстречу. Его движения были лишены суеты: короткий перехват запястья, резкий рывок, и сустав нападавшего хрустнул, как сухая ветка. Второй успел выхватить нож, но Яни, используя инерцию собственного тела — приём, отточенный в тренировочных залах стамбульского дворца Топкапы — провернулся на каблуках. Удар ребром ладони в гортань заставил противника захлебнуться криком, а следующий, в солнечное сплетение, отправил его в небытие.
Яни даже не запыхался. Он посмотрел на распростёртые тела. Это были не профессионалы, а портовая шваль, нанятая на скорую руку.
— Трактирщик, — процедил он сквозь зубы.
Он вернулся в «Сломанный якорь» стремительно. Дверь не успела закрыться за ним, а лезвие его узкого ножа уже прижимало подбородок одноглазого к стойке. Трактирщик попытался что-то хрипнуть, но сталь вошла в кожу ровно на столько, чтобы вызвать каплю крови.
— Ты продал меня за пару медяков прежде, чем я успел выйти за дверь, — голос Яни был тихим, как шелест шёлка. — Ты не понял, кто я, но твои люди расскажут обо мне… если смогут. Теперь говори всё, что скрыл. Кто стоит за французом?
Трактирщик задрожал, его единственный глаз округлился от ужаса. Он понял, что перед ним не просто греческий моряк, а человек, для которого человеческая жизнь стоит не больше выкуренной трубки.
— Пощадите, господин... Я не знал, что вы из их числа... — пролепетал он. — Француз... Рено... он не сам по себе. Те трое, что были с ним, называют себя «Братством Справедливости». Они говорят о равенстве, но платят золотыми монетами с обрезанными краями — такими, что ходят в портах Алжира.
— «Братство Справедливости» … — повторил Яни, чувствуя, как внутри зашевелилось старое, знакомое чувство тревоги. — Где их гнездо?
— В Сент-Антуанском предместье, за старой лесопилкой. Там есть старый монастырь, заброшенный со времён чумы. Они собираются там по ночам.
Яни убрал нож так же мгновенно, как и выхватил его. Он вышел из кабака, не оглядываясь. Название «Братство Справедливости» звучало для европейца как очередное масонское общество или клуб радикалов. Но Яни, выпускник Эндеруна, знал: такие названия часто выбирают тайные ордена Востока, когда хотят скрыть свою экспансию под маской благочестия или философии.
Смеркалось. Теперь его путь лежал туда, где идеалы свободы смешиваются с фанатизмом пустыни.