Back to List

Под чёрным флагом Магриба

   

Марсель встретил Яни гарью и надсадным звоном набата, который, казалось, не умолкал. Город, всегда пахнувший рыбой и солью, теперь источал тяжёлый металлический запах крови. Революция, начинавшаяся в парижских салонах как спор о разуме, здесь, на юге, обернулась резнёй.

Яни стоял на причале, надвинув шляпу на глаза. Он видел, как на площади неподалёку «национальная бритва» — гильотина — мерно опускалась и поднималась, делая свою работу. В толпе кричали люди, которым философы обещали свободу, но которые теперь жаждали лишь зрелищ и хлеба.

Яни задумался.

«Я видел деспотизм султана и холодную волю императрицы,» — думал Яни, глядя на багровую воду в сточных канавах. — «Но безумие толпы страшнее любого тирана. Султан забирает жизнь за проступок, а эти люди — за то, что ты носишь чистый шейный платок».

 

Старый порт Марселя кипел, как котёл с похлёбкой. Над причалами плыл густой запах гниющих водорослей, дёгтя и восточных пряностей. Яни, застёгивая на ходу походный плащ, пробирался через толпу грузчиков и матросов. До его отплытия оставались считанные часы, но одно дело всё ещё тяготило его сильнее, чем угроза магрибских пиратов.

Он остановился у причала, где разгружали пузатую греческую полакру[1]. На тюках виднелись клейма, которые Яни узнал бы из тысячи — это были метки торговых домов Юга, те самые, что возили товары из России.

— Эй, почтенный! — окликнул Яни невысокого человека в поношенном левантийском кафтане, который азартно спорил с портовым чиновником. — Кто здесь хозяин груза?

Человек обернулся. Его лицо, изборождённое морщинами и сожжённое солнцем до цвета старой меди, выражало крайнюю степень подозрительности.

— Смотря кто спрашивает, — ответил он на ломаном французском с явным греческим акцентом.

Яни перешёл на греческий, понизив голос:

— Спрашивает тот, чьё слово на вес золота. Ты ведь едешь обратно через Проливы в Таганрог?

Торговец прищурился, в его глазах промелькнул интерес.

— Иду. Если Бог даст миновать алжирцев. Меня зовут Теодорос. Моё судно знает дорогу к Азову лучше, чем дорогу к собственной жене. А что тебе нужно, господин?

Яни вынул из кармана небольшой кошель, а из него тяжёлую золотую монету.

— В селении Чалтырь или в Нахичевани-на-Дону ты найдёшь человека. Его зовут Левон Оганесов. Он негоциант, торгует шерстью.

Теодорос кивнул, запоминая имя.

— Армянин из новых поселенцев? Слышал о таких, они крепко держатся за своё дело.

— Слушай внимательно, Теодорос, — Яни придвинулся ближе, и в его взгляде мелькнула сталь, заставившая торговца вздрогнут и выпрямиться.

— Помоги ему. Если ему понадобятся выходы на французские порты или защита от местных бюрократов — сведи его со своими людьми там и здесь, в Марселе. Скажи, что за него просят люди, чьи руки длиннее, чем мачта твоей полакры. А на словах передай ему самое важное: «Ануш жива, она в безопасности. С ней всё хорошо. И она будет рада дать приют его семье в Филадельфии».

Торговец принял монету и спрятал её глубоко в складки пояса. Он посмотрел на Яни с новым чувством — уважением, смешанным с опаской. Он видел перед собой не просто богатого заказчика, а человека, который привык отдавать приказы и не привык к отказам.

— Я поймаю ветер и донесу твои слова до Левона. — серьёзно произнёс Теодорос. — Думаю, Чалтырь не так велик, я найду его дом. Если он торговец, значит, у нас найдётся общий язык.

— Сделай это, — Яни коротко кивнул. — И, если по возвращении я узнаю, что весть доставлена, твой следующий груз пройдёт через таможню без единой задержки. Мои друзья в Париже умеют быть благодарными.

Яни развернулся и зашагал к своему судну, над которым уже начали поднимать паруса. Теперь, когда нить связи была протянута через всё Средиземноморье к степям Азова, он чувствовал себя спокойнее. Он был уверен Ануш встретиться с братом и его семьёй.

 

На рейде покачивался «Лазурный берег» (Côte d’Azur) — французское торговое судно, чьему капитану было всё равно, чьи товары возить, лишь бы платили. Яни поднимался по трапу, чувствуя, как палуба под ногами дарит мимолётное ощущение устойчивости.

В трюмах корабля томилось «кентуккийское железо» — последняя партия, которую Яни удалось вырвать из хаоса портовых складов. Для него этот груз был больше, чем товаром. Это был его пропуск обратно на Восток, к Хаммуд-паше, в мир, где правила, какими бы жестокими они ни были, оставались правилами.

Капитан Дюран, человек с лицом, иссечённым солью и дешёвым ромом, встретил его у грот-мачты. — Вы вовремя, господин Элеутер. Ещё день — и порт закроют наглухо. Говорят, англичане стягивают флот к Тулону. Если они нас перехватят, ваш паспорт нам не поможет.

— Просто выведите нас в открытое море, капитан, — ответил Яни, не оборачиваясь к берегу. — Франция закончила свою партию. Теперь мяч на стороне Средиземноморья.

Когда «Лазурный берег» отдал концы и медленно начал выходить из гавани, Яни стоял на корме. Замок Иф возвышался над водой, темнея на фоне рассвета. Париж, Версаль, Сент-Жермен — всё, что он любил и к чему пытался привыкнуть, осталось там, за пеленой порохового дыма и криков «Vive la Nation!».

Он вспомнил Джефферсона, верящего, что разум победит. Но Яни, воспитание которого началось в казармах Эндеруна, знал: когда разум уступает ярости, на улицах остаётся власть силы.

— Совесть стала палачом, — прошептал он, глядя, как береговая линия Франции превращается в тонкую серую нить. — Они хотели равенства в правах, а получили равенство в смерти.

Он повернулся лицом к югу. Там, за горизонтом, лежал Магриб. Хаммуд-паша ждал свои пушки и своего верного грека. Яни надеялся, что Восток встретит его привычной сдержанностью, но он ещё не знал, что Лионский залив уже кишит теми, кто не признаёт ни султанских ферманов, ни американских паспортов.

К вечеру ветер окреп. Корабль шёл уверенно, но Яни не мог уснуть. Старый инстинкт янычара, дремавший в парижских салонах, теперь кричал об опасности. Он вышел на палубу и заметил, как марсовый матрос тревожно вглядывается в сумерки.

На самом краю видимости, там, где небо сливалось с морем, показался косой парус — стремительный, как крыло чайки, и хищный, как оскал волка.

— Алжирцы, — прохрипел капитан Дюран, выходя на палубу с подзорной трубой. — Проклятье... Откуда они здесь? Франция рухнула, и эти псы сорвались с цепи. К рассвету они нас настигнут.

Яни коснулся рукояти пистолета за поясом. Он уходил от одной резни, чтобы попасть в другую. Путь в Тунис обещал быть долгим, и тишина, за которой он бежал, снова должна была смениться грохотом пушек.

 

Рассвет над Лионским заливом был кроваво-красным, словно само море впитало ужасы Марселя. Алжирская шебека, стремительная и хищная, шла под углом к ветру, быстро сокращая дистанцию. Её косые паруса напоминали крылья гигантской птицы, парящей над волнами в поисках добычи.

На борту «Лазурного берега» царила паника, сдерживаемая лишь угрюмым отчаянием капитана Дюрана.

— Они не станут тратить ядра, — прохрипел Дюран, заряжая мушкет. — Им нужен груз и мы. Живой товар в Алжире стоит дорого.

Яни молчал. Он сбросил дорожный сюртук, оставшись в простой рубахе. В его руках был ятаган — подарок Хаммуд-паши, который он хранил все эти годы в Париже как память о том, кем он был на самом деле. Старый инстинкт янычара вытеснил светские манеры Джона Элеутера. Он чувствовал, как по жилам разливается холодное спокойствие — то самое, что помогало ему выживать в Эндеруне и Крыму.

Алжирцы подошли вплотную. Раздался грохот кошек, впившихся в борт французского судна. Воздух наполнился гортанными криками и запахом жжёного пороха. Пираты посыпались на палубу, словно саранча.

Яни встретил первого нападавшего у грот-мачты. Одним экономным движением он уклонился от удара и нанёс ответный — точный и смертоносный. Его движения были лишены суеты; он танцевал этот танец смерти тысячи раз на тренировочных плацах Стамбула.

— Кто ты такой, черт возьми?! — выкрикнул один из французских матросов, видя, как этот «американский дипломат» сносит головы корсарам с грацией палача.

Но силы были не равны. На палубе уже лежали тела Дюрана и половины команды. Яни оказался прижат к борту. Вокруг него сомкнулось кольцо из десяти корсаров. Их предводитель — рослый реис[2] с выжженным клеймом на щеке — поднял руку, приказывая своим людям остановиться.

— Стой! — крикнул он на ломаном арабском. — Этот дерётся не как неверный пёс. В его руке клинок истинного воина. Не убивать его! За него дадут гору золота.

Яни тяжело дышал, чувствуя, как по лбу стекает пот, смешанный с кровью. Он мог бы убить ещё двоих, но это означало бы смерть. А мёртвый он не нужен Ануш и сыновьям. Он медленно опустил ятаган.

Корсары набросились на него, заламывая руки. С него сорвали рубаху, и реис жадно впился взглядом в его спину. Он искал клеймо раба, но увидел нечто иное — старые шрамы от янычарских тренировок и следы от палок учителей Эндеруна.

— Ты не француз, — прошептал реис, подходя вплотную. — Ты пахнешь порохом Топкапы.

Яни поднял голову, его взгляд был ледяным.

— Я тот, чьё исчезновение заставит Хаммуд-пашу сжечь вашу гавань дотла.

Реис рассмеялся, обнажив гнилые зубы.

— Хаммуд далеко, а Алжир близко. Обыскать его!

Из внутреннего кармана сумки Яни извлекли письма с печатями Туниса и американский паспорт. Глаза пирата округлились. Он понял, что поймал не просто богатого купца, а золотую жилу, за которую можно выторговать состояние у любого из деев Магриба.

Яни швырнули в тёмный, вонючий трюм шебеки. Железо кандалов на запястьях обожгло кожу привычным холодом. Он сидел в полумраке, слушая плеск волн о борт и крики чаек.

«Судьба — злая насмешница, — думал он. — Я снова в трюме, да ещё и в цепях. Я пытался стать Джоном Элеутером, но море вернуло мне имя Яни. Или Юсуф — имя, которое он пытался забыть».

Он закрыл глаза, вызывая в памяти образ Ануш и сыновей. Теперь они были в безопасности за океаном, и это было единственное, что имело значение. Но здесь, в Алжире, ему предстояла самая сложная игра в его жизни: не дать пиратам понять, что он янычар из Эндеруна, и дождаться, пока Хаммуд-паша узнает о его пленении.

Шебека взяла курс на юг. Впереди был Алжир — город, где его могла ждать плаха.

Алжир встретил Яни ослепительным блеском белых стен Касбы[3] и невыносимым жаром, от которого плавился воздух. Его вели через город в цепях, но он шёл с высоко поднятой головой. Толпа на рыночных площадях улюлюкала, видя в нём очередного знатного «франка», за которого можно выручить мешок золота. Но Яни видел другое: он узнавал архитектуру, чувствовал ритм города, который жил по тем же имперским законам, что и Стамбул.

Его привели во внутренний двор дворца дея. Здесь было прохладно, пахло розами и сыростью фонтанов. Алжирский дей, старый корсар с лисьим взглядом, сидел на возвышении, лениво перебирая чётки. Рядом с ним стоял тот самый реис, захвативший французское судно.

— Итак, — произнёс дей на османском турецком, — реис говорит, что ты американец. Но он также говорит, что ты владеешь клинком как сипах или янычар. Кто ты на самом деле, «господин Элеутер»?

Яни понимал: это самая опасная минута в его жизни. Если он заговорит на безупречном придворном турецком, которому его учили в Эндеруне, — его разоблачат как дезертира. Если будет молчать или прикидываться простаком — его сгноят в рабских ямах.

— Я представляю интересы Соединённых Штатов, — ответил Яни на французском, который переводил стоящий рядом драгоман[4]. — И я вёз груз, предназначенный для Хаммуд-паши Тунисского. Захват этого судна — это вызов не только моей стране, но и вашему соседу.

Дей прищурился. Ему не понравилось упоминание Хаммуда. Тунис и Алжир всегда находились в состоянии «вооружённого перемирия», и Хаммуд-паша был слишком сильным противником, чтобы ссориться с ним из-за одного пленника.

— Хаммуд-паша ценит ваше железо, это верно, — подал голос дей. — Но ценит ли он тебя? Мы запросим выкуп. Пятьдесят тысяч пиастров. Если он не заплатит — ты отправишься на галеры. Или, если реис прав насчёт твоих шрамов, мы поищем твоё имя в списках тех, кто когда-то сбежал из Топкапы.

Яни почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал, что в Алжире много тех, кто когда-то служил в Стамбуле. Одно знакомое лицо, одна весточка в Стамбул — и его жизнь закончится на плахе.

Его бросили в отдельную камеру — привилегия «дорогого заложника». Стены были изъедены солью, а через узкое окно-щель был виден кусок синего моря. Яни понимал, что времени мало. Ему нужно было связаться с Хаммудом раньше, чем дей решит всерьёз заняться его прошлым.

Сырость алжирского каземата пропитывала кости глубже, чем холод зимнего Босфора. Здесь, в подземельях дворца дея, время застыло в липком полумраке, пахнущем гнилой соломой, морской солью и безнадёжностью. Яни сидел у стены, чувствуя, как тяжёлые кандалы натирают щиколотки. Каждый звук сверху — хлопанье дверей или окрики стражи — отдавался в ушах колокольным звоном.

Удача улыбнулась ему лишь на третий день, когда тяжёлая дубовая дверь в конце коридора скрипнула, и в тусклом свете масляной лампы показалась сгорбленная фигура. Это был старый грек, которого здесь звали папа Демис. Он прислуживал при дворце уже много лет, разнося скудную еду и воду тем, кого дей ещё не решил отправить на плаху или на галеры.

Демис подошёл к решётке и поставил миску с водянистой похлёбкой. Яни, придвинувшись ближе и стараясь не звенеть цепями, тихо прошептал:

— Эй, патриот, — он использовал старое греческое обращение. — Ты хочешь умереть богатым или в этих обносках?

Демис замер, и миска в его руках дрогнула. Звук родной речи в этом аду подействовал на него сильнее удара бича. Он медленно поднял глаза, испещрённые сетью морщин.

— Что ты можешь дать мне, сынок? — хрипло ответил старик. — У тебя только кандалы и ярость в глазах.

Яни всматривался в лицо старика. В нём не было злобы, только бесконечная усталость.

— Я слышал твой говор, Демис. Ты ведь из тех, кто ходил по Понту Эвксинскому?

Старик грустно усмехнулся:

— Когда-то у меня была своя фелюга, парень. Я возил лучшие оливки из Греции в Каффу. Понтийское солнце грело мои паруса... А теперь я грею эти камни.

При упоминании Каффы сердце Яни пропустило удар.

— Каффа... Гезлев... Керчь... — тихо произнёс он. — Я из тех краёв, старик. Мы с тобой пили воду из одних источников.

Демис присмотрелся к Яни с внезапно вспыхнувшим сочувствием. Земляк. В этом далеком варварском краю это слово значило больше, чем любое родство. Он поставил миску и опустился на корточки у решётки.

— Говори быстро. Если стража заметит, нас обоих скормят крабам.

— Слушай меня внимательно, — Яни подался вперёд. — У меня есть имя, которое в Тунисе стоит дороже, чем весь этот дворец. Тебе нужно найти купца Исхака в еврейском квартале.

Яни закрыл глаза на мгновение, вспоминая Марсель. Тот пыльный портовый склад, где он впервые встретил Исхака. Купец тогда пытался наладить сбыт алжирской шерсти и драгоценного левантийского шафрана, но французские таможенники зажали его в тиски. Именно Яни, используя свои растущие связи с Томасом Джефферсоном в Париже, помог Исхаку провернуть сделку.

Он тогда объяснил Джефферсону: «Сэр, помогая торговцам, мы покупаем не товар, а их лояльность. Купцы в странах Магриба — это наши глаза и уши. Они вхожи в те двери, куда дипломат не позволит себе зайти». Джефферсон оценил логику, и через неделю Исхак получил разрешение на торговлю, а Яни — верного информатора, который теперь был его единственной надеждой.

— Скажи Исхаку, — продолжал Яни, — что «человек из Парижа, оказавший помощь ему в Марселе», находится в когтях у дея.

— Ещё скажи ему, что Хаммуд-паша щедро вознаградит того, кто быстро доставит весть обо мне в Бардо.

Яни запустил руку под рубаху и сорвал с шеи незаметный кожаный шнурок. На нём висела маленькая серебряная монета — тунисский талер с личной меткой Хаммуда. Этот подарок паша вручил ему когда-то в Тунисе в знак особого доверия. Яни всегда носил его с собой, особенно когда отправлялся в земли Магриба — этот талер был его охранной грамотой и символом чести.

— Отдай это Исхаку. Он поймёт, чья это метка. Если он доставит весть Хаммуду, ты получишь столько золота, что сможешь купить себе новую фелюгу и вернуться к торговле с Каффой.

Демис дрожащими пальцами принял монету. Серебро блеснуло в темноте, отражая слабый свет лампы. Старик спрятал талер в глубоких складках своей грязной одежды и, не оборачиваясь, торопливо ушёл по коридору.

Яни остался в абсолютной темноте. Теперь тишина каземата казалась ему ещё более тяжёлой. Он слушал биение собственного сердца, которое, казалось, отсчитывало секунды до спасения или до конца.

Все его связи, все хитросплетения дипломатии и торговли теперь сузились до одного старика-грека и одной серебряной монеты. Жизнь Яни зависела от скорости тунисских шебек и от того, насколько Хаммуд-паша всё ещё дорожит их союзом, скреплённым когда-то кентуккийской сталью и янычарским словом.

Следующий день тянулся томительно долго, пока в коридоре наконец не раздалось знакомое шарканье сандалий папы Демиса. Когда старик подошёл к решётке, он вёл себя так же, как и всегда: молча поставил миску с подгоревшей лепёшкой и кувшин воды. Но, когда их взгляды на мгновение встретились в густом сумраке каземата, Яни увидел в глубине морщин Демиса едва заметную, но торжествующую хитрую улыбку, которая стоила тысячи слов. Этот безмолвный знак был яснее любого донесения — монета Хаммуд-паши нашла своего адресата, и теперь в еврейском квартале Исхак уже разворачивал свою паутину связей, запуская обратный отсчёт для похитителей.

 

Прошла неделя. Дей становился всё более нетерпеливым. Алжирские шпионы уже начали наводить справки в Марселе и Стамбуле. Яни вызывали на допросы, пытаясь поймать его на деталях османского протокола, но он держался как скала, отвечая лишь на французском и английском, сохраняя маску высокомерного дипломата.

Яни знал Хаммуда. Тот никогда не платил дважды за то, что считал своим по праву. Платить выкуп за Яни означало признать слабость Туниса перед Алжиром. Хаммуд-паша предпочитал другой вид валюты — сталь.

Алжирский дей был в ярости, когда вместо ожидаемых пиастр, посланник из Туниса доставил лишь короткий свиток, запечатанный личной печатью Хаммуд-паши. В письме не было ни слова о выкупе. Правитель Туниса сухо извещал, что «задержание почтенного представителя американской республики и личного гостя Бардо — это досадная ошибка, которую Алжиру стоит исправить немедленно, дабы не омрачать отношения между соседями».

— Он издевается надо мной! — кричал дей, швыряя свиток на ковёр. — Он думает, что я отпущу курицу, несущую золотые яйца, просто по его просьбе? Реис! Усилить стражу у казематов. Если через семь дней пиастр не будет, грек лишится головы, а его бумаги мы отправим британцам.

Ночь опустилась на Алжир, душная и тяжёлая. В порту было необычайно тихо, лишь мерный плеск воды о камни нарушал безмолвие. В казематах Касбы стражники, разморённые жарой и дешёвым вином, клевали носами у дверей.

Яни не спал. Привыкший чувствовать тишину всем телом, он уловил едва заметное изменение в ритме города. Где-то вдалеке прокричала сова — странный звук для прибрежного города. Затем ещё раз. Это был сигнал.

Внезапно тишину разорвал короткий, захлебнувшийся крик стражника в коридоре. Затем — характерный звук падающего тела. Яни вскочил, натягивая цепи. Дверь его камеры заскрипела, и в проёме показалась тень. Это был человек в тёмном тунисском одеянии, его лицо было скрыто платком, видны были только холодные, решительные глаза.

— Хаммуд-паша передаёт, что пиастры нынче в дефиците, — прошептал незнакомец на арабском с тунисским акцентом. В его руке блеснул кинжал, которым он одним точным движением вскрыл замок кандалов. — Идём, эфенди. У нас мало времени.

Это была не просто спасательная операция, а хирургически точный налёт. Хаммуд отправил своих «ночных призраков» —отряд моряков-левент[5], которые умели передвигаться тише теней.

Они пробивались к порту через лабиринт узких улочек Касбы. Когда на их пути встал патруль алжирских янычар, Яни не остался в стороне. Выхватив ятаган у павшего врага, он снова стал тем, кем его воспитали. Вспышки стали в лунном свете, короткие выпады, тяжёлое дыхание — он сражался плечом к плечу с тунисцами, и те с удивлением видели, что этот «франк» владеет клинком не хуже их лучших мастеров.

— К лодкам! — скомандовал предводитель отряда.

У самой кромки воды их ждала лёгкая фелюга. Алжирская береговая стража уже подняла тревогу, с бастионов ударили первые пушки, но ядра лишь бессильно взбивали фонтаны брызг далеко позади.

Когда они вышли в открытое море, где их ждала быстроходная тунисская шебека, предводитель спасателей снял платок. Это был Мустафа-реис, один из самых преданных людей Хаммуда.

— Паша был очень недоволен вашим отсутствием, мистер Элеутер, — ухмыльнулся Мустафа, вытирая кровь с клинка. — Он сказал: «Зачем мне платить за человека, если я могу просто забрать его?»

Яни тяжело опустился на палубу, чувствуя, как адреналин сменяется смертельной усталостью. Он посмотрел на удаляющиеся огни Алжира.

— Хаммуд-паша — мудрый человек, — ответил Яни. — Но он знает, что я должен ему партию железа. И я намерен выполнить это обещание, прежде чем покину эти берега навсегда.

Back to List