Оружие вместо золота
Утро в доме Франклина на Маркет-стрит было наполнено тиканьем многочисленных часов и шорохом газет. Когда мистер Харрис ввёл своего подопечного в кабинет, доктор сидел у окна, разглядывая через лупу какой-то чертёж.
— Доктор Франклин, позвольте представить вам мистера Джона Элеутера, — произнёс Харрис, слегка подталкивая Яни вперёд.
Яни остановился в нескольких шагах от стола. На нём был простой, но опрятный кафтан, купленный уже здесь, в Пенсильвании, но в его осанке и внимательном, чуть прищуренном взгляде читался опыт человека, который привык смотреть на мир не из окна кабинета, а с поля битвы или из толпы на неспокойной площади Бахчисарая.
Франклин отложил лупу и медленно поднял глаза.
— Элеутер? — старик чуть улыбнулся. — От греческого «Eleutheros» — свободный? Удачная фамилия для новой жизни в Америке, молодой человек. Или вы сами её выбрали, когда сходили на берег?
— Фамилия — это всего лишь одежда, сэр, — ответил Яни.
Голос его был ровным, а английский — вполне удовлетворительным, хотя и с мягким южным акцентом.
— В Крыму я имел разные имена. Там имена менялись вместе с ханами, но суть вещей оставалась прежней.
Франклин указал на кресло.
— Харрис говорит, вы смыслите в делах османов и понимаете, как ведут дела деи в Северной Африке. Скажите мне прямо, Яни: если мы отправим туда посла с бумагой, на которой стоит печать Конгресса, что он получит в ответ — подпись или цепи?
Яни не сел. Он подошёл к карте на стене и коротко взглянул на берега Туниса и Алжира.
— Они увидят в этой бумаге лишь слабость, доктор. Для них вы не «свободная нация», а просто «новые неверные», за которыми больше не стоит британский флот. В тех краях не верят в декларации. Там верят в силу, в родовую честь и в звон монет.
— Вы кажетесь человеком, который не очень-то жалует империи, — заметил Франклин, изучая собеседника. — Ни ту, откуда вы бежали, ни ту, что пытается здесь родиться.
— Я видел, как империи строят свои дворцы на костях тех, кто просто хотел ловить рыбу и растить свой виноград, — спокойно ответил Яни. — В Крыму я видел хана Гирея, который верил в прогресс, пока его не растоптали те, кто обещал ему защиту. Я здесь не ради политики, сэр. Я здесь потому, что мистер Харрис платит мне за порядок в его бумагах, и потому, что здесь никто не спрашивает меня, чью сторону я приму в следующей резне.
Франклин усмехнулся и произнёс, глядя прямо в глаза Яни.
— Вы честный человек, мистер Элеутер. Вы не верите в идеалы, но верите в факты. Это делает вас идеальным дипломатом для варварских берегов. Нам не нужно, чтобы вы любили Америку. Нам нужно, чтобы вы объяснили нам, как выжить в мире, где право сильного — единственный закон.
Франклин жестом пригласил Яни подойти ближе к столу, на котором лежали черновики будущих торговых соглашений.
— Раз уж мы отбросили политес, мистер Элеутер, дайте мне ваш первый совет. С чего нам начать? Снаряжать посольство с дарами или копить на выкуп?
Яни посмотрел на бумаги, исписанные изящным почерком секретарей, и едва заметно качнул головой.
— Ваш первый шаг, доктор, должен быть не в Алжир или Тунис. Ваш первый шаг должен быть в Ливорно и Марсель — спокойно ответил Яни.
Франклин поднял бровь.
— В Италию и Францию? Но наши проблемы — на южном берегу.
— На южном берегу только заносят кинжал, сэр, но точат его на северном, — Яни пододвинул к себе чернильницу, используя её как макет порта. — У алжирских деев и триполитанских пашей есть одна слабость, о которой редко пишут в трактатах. Они — воины, но они не купцы. Всё, что они грабят: зерно, ром, пеньку и, что важнее всего, людей — они сбывают через посредников в свободных портах Европы.
Он обвёл пальцем воображаемую линию на столе.
— Мой совет таков: прежде чем посылать флот, которого у вас нет, или золото, которое они примут как слабость, установите своих торговых агентов в Ливорно. Найдите греков, евреев или армян — тех, кто десятилетиями выкупает пленных и перепродаёт награбленный груз. Через них вы узнаете истинную «цену мира» для каждого конкретного капитана корсаров.
Яни на мгновение замолчал, его взгляд стал жёстким, как у человека, видевшего изнанку рынка рабов.
— И второе. Не пытайтесь договориться со всеми сразу под эгидой «общего мира». На Востоке нет «Северной Африки», есть только отдельные хищники. Заключите тайный договор с одним, самым мелким, — скажем, с Триполи. Дайте им то, в чем они нуждаются: не золото, которое заберёт паша, а оружие, порох или древесину для ремонта их же судов. Сделайте их своими «союзниками» против Алжира. Когда пираты начнут грызться между собой за право грабить американцев — у вас появится время.
Франклин усмехнулся, в глазах его блеснуло восхищение старого интригана.
— Вы предлагаете нам играть в их игру? Разделять и властвовать, используя их же жадность?
— Я предлагаю вам купить время, сэр, — сухо ответил Яни. — Пока ваши плотники строят корабли, вам нужно, чтобы алжирские рейсы стали для пиратов не прибыльным промыслом, а опасной лотереей. Если один паша будет знать, что вы платите другому за «безопасный проход», он удвоит бдительность. Страх потерять выгоду для них сильнее, чем ненависть к неверным.
Франклин быстро набросал несколько строк на полях документа. — «Оружие вместо золота... Посредники в Ливорно...» — пробормотал он.
— Мистер Элеутер, вы только что сэкономили республике несколько тысяч фунтов и, подозреваю, пару десятков жизней.
Старик поднялся, его колено хрустнуло; поморщившись, он протянул Яни руку.
— Кажется, мистер Харрис недооценивал масштаб ваших талантов. Подсчёт тюков — это преступная растрата вашего ума. Завтра мы обсудим, как официально оформить вашу роль в этом деле.
Яни коротко кивнул, не выказывая радости. Для него это была лишь ещё одна работа — опасная, сложная, но дающая ту самую автономию, которую он ценил превыше всех флагов.
— Завтра я представлю вас паре господ из Комитета по иностранным делам, — продолжил Франклин. — Они будут говорить о «свободе мореплавания». А вы… вы просто расскажите им, как пахнет в тюрьме Алжира и сколько стоит голова американского капитана на рынке в Триполи. Сможете?
Яни взглянул в окно, где на улице шла мирная жизнь Филадельфии: люди строили дома, чистили пороги, не боясь завтрашнего набега.
— Я расскажу им правду, доктор. Не ради вашей республики, а ради тех моряков, у которых тоже есть семьи и за которых они в ответе.
Франклин кивнул, довольный ответом. Он понял, что нашёл не просто переводчика, а человека, чей холодный скептицизм станет лучшим противовесом горячим головам молодых американских политиков.
Зал заседаний Комитета по иностранным делам располагался в тесном, пропахшем воском и старой бумагой помещении неподалёку от Индепенденс-холла. За длинным столом сидели люди, чьи имена уже начали входить в учебники истории, но сейчас их лица выражали лишь усталость и крайнее раздражение.
В центре внимания находился Яни. Он стоял перед ними, спокойный и закрытый, в то время как молодые политики один за другим обрушивали на него свои сомнения.
— Мистер Элеутер, — начал один из делегатов, высокомерно поправляя манжеты, — вы предлагаете нам торговать оружием и железом с разбойниками? Мы нация, рождённая в борьбе за высокие принципы. Ваша стратегия пахнет восточным базаром, а не республиканской честью!
Яни медленно перевёл взгляд на говорившего. Его лицо оставалось непроницаемым.
— Честь — это прекрасное слово, сэр, когда вы произносите его в этом тёплом зале, — голос Яни звучал негромко, но в нём слышался холод прибоя. — Но для матроса, которого приковывают к веслу в Алжире, честь — это надежда, что его страна окажется достаточно умной, чтобы вытащить его оттуда. Вы можете кормить деев принципами, но они предпочитают оружие. И если это оружие будет американским, они дважды подумают, прежде чем направить его против поставщика.
По залу пронёсся неодобрительный шёпот. Но в углу, у самого камина, сидел человек, который до этого момента не проронил ни слова. Он был высок, худощав, с копной рыжеватых волос и взглядом, в котором светилось неутолимое любопытство исследователя.
Томас Джефферсон поднялся со своего места. В его руках был блокнот, в который он быстро записывал тезисы Яни о портах Ливорно.
— Оставьте свои нотации, господа, — произнёс Джефферсон, и зал затих. — Мистер Элеутер — единственный в этой комнате, кто говорит с нами на языке реальности, а не на языке восторженных грёз. Мы считаем грузами и милями, а он считает связями и обязательствами.
Джефферсон подошёл к Яни. Он был на голову выше грека, но смотрел на него без тени превосходства — скорее, с жадным интересом натуралиста, нашедшего редкий экземпляр.
— Доктор Франклин был прав, — сказал Джефферсон, обращаясь уже лично к Яни. — Вы не верите в империи, и это хорошо. Мне не нужен человек, преданный короне или флагу. Мне нужен человек, преданный истине и знающий географию человеческой жадности на Востоке.
Он сделал паузу, внимательно изучая лицо Яни.
— Через несколько недель я отправляюсь в Париж в качестве посла Соединённых Штатов. Франция — это ворота в Средиземноморье. Там кипит шпионаж, там сидят те самые посредники из Марселя и Ливорно, о которых вы говорили. Мне нужен эксперт по Ближнему Востоку и Африке. Человек, который будет читать между строк в донесениях из Константинополя и Туниса.
Яни едва заметно нахмурился. — Я только что обрёл здесь подобие покоя, мистер Джефферсон. А вы предлагаете мне снова нырнуть в водоворот, от которого я бежал через океан.
— Я предлагаю вам не «службу империи», — Джефферсон едва заметно улыбнулся, — а возможность сделать так, чтобы эти империи оставили вас и таких как вы в покое. В моей команде вы будете иметь статус моего личного советника. Ваша «автономия», как вы её называете, будет защищена моим именем.
Яни посмотрел на Джефферсона. Он видел перед собой идеолога, человека, чей мозг был занят схемами идеального государства, но в этом предложении он почувствовал нечто иное — практическую необходимость.
— В Париже хорошие библиотеки, — добавил Джефферсон, словно нащупав слабую струну. — И лучшая почта для связи с вашими людьми в османской империи. Подозреваю у вас должны быть такие там, раз вы так превосходно разбираетесь в восточных хитростях.
Яни молчал долго. Члены комитета переглядывались. Наконец, он коротко кивнул.
— Хорошо, мистер Джефферсон. Я поеду в Париж. Но не ради вашей политики. Я поеду, чтобы убедиться: когда вы будете подписывать свои бумаги, вы будете понимать, сколько крови стоит каждая чернильная капля.
Джефферсон протянул руку — жест, который в Европе мог значить многое, но здесь, в Филадельфии 1784 года, был простым договором двух свободных людей.
— Идёт, мистер Элеутер. Добро пожаловать в команду. Нам предстоит много работы с этими «шакалами», как выразился доктор Франклин.