По правилам Хаммуд-паши
Средиземное море за бортом брига казалось обманчиво спокойным, окрашенным в густой пурпур закатного солнца. Яни и Тэд сидели на шканцах, прислонившись к деревянному борту. Тэд Харрис, ещё недавно крепкий молодой американец, теперь выглядел как собственная тень: скулы заострились, а руки, привыкшие к перу и верховой езде, были покрыты багровыми мозолями и шрамами от кандалов.
— Ты знаешь, Джон, — Тэд заговорил хрипло, не отрывая взгляда от бурлящей за кормой пены, — в какой-то момент на галере ты перестаёшь быть человеком. Ты становишься просто частью весла. Когда надсмотрщик бьёт тебя плетью из воловьей кожи, ты не чувствуешь обиды — только тупую ярость и желание, чтобы следующий удар достался не тебе, а соседу. Солнце Туниса выжигает в тебе всё: надежду, память о доме, даже веру в Бога. Я выжил только потому, что представлял, как снова увижу Филадельфию, за свободу которой я воевал. Но многие просто… опускали голову и затихали. И их сбрасывали за борт, даже не расстёгивая цепей.
Яни слушал молча, его пальцы непроизвольно сжали рукоять клинка, который он всегда скрыто держал у себя за поясом под камзолом. Слова Тэда отозвались в нём глухой, почти забытой болью.
— Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь, мой друг, — негромко произнёс Яни. — Задолго до того, как я ступил на американскую землю, я узнал, что такое плен. Крепость Керчь, Крым… Русские караулы на стенах, ледяной ветер с моря и серые стены бастиона, которые, казалось, должны были стать моей могилой. Там не было различия между жарой и холодом — был вечный страх, въедающийся в кости, и чувство: ты вещь в руках тех, у кого есть сила.
Тэд повернул к нему измождённое лицо.
— Мы шли сюда с товарами, с бумагами, подписанными в Париже и Филадельфии. Мы верили, что слова о мире и торговле что-то значат. Но Магрибу плевать на наши гербовые печати.
Яни горько усмехнулся и посмотрел на паруса, ловящие ветер.
— Вот что я понял, Тэд, — сказал Яни. — Можно написать сколько угодно договоров и говорить о справедливости, но для тех, кто держит саблю у твоего горла, это всё равно бумага. Договор живёт ровно столько, сколько за ним стоит сила.
Тэд медленно кивнул, его взгляд стал жёстким, почти стальным.
— Когда мы вернёмся, я скажу отцу: нам нужны не только консулы, но и военные корабли. Чтобы ни один американец, ни один свободный человек больше не узнал вкуса галерного рабства.
— Ты прав, — подтвердил Яни, глядя, как тьма поглощает горизонт. — Мир держится не на словах.
Вернувшись в Париж, Яни застал Джефферсона в его кабинете на улице Берри. Будущий президент США был воодушевлён: на столе лежали карты Средиземноморья и свежие депеши из Лондона.
— Мой дорогой Элеутер! — воскликнул Джефферсон, поднимаясь навстречу. — Вести о вашем успехе в Тунисе опередили вас. Ещё вчера мне сообщили моряки с брига «Мария» уже в Марселе. Это триумф! Теперь, пока Хаммуд-паша благосклонен, нам нужно немедленно отправить вас в Алжир. Деи Алжира куда могущественнее, и если мы склоним их на свою сторону на тех же условиях...
Яни не спешил разделять восторг посла. Он медленно снял дорожный плащ и подошёл к столу, накрывая ладонью карту в районе Алжира.
— В Алжир я не поеду, мистер Джефферсон. И вам не советую посылать туда даже почтового голубя.
Джефферсон замер, его рыжеватые брови поползли вверх.
— Но почему? Мы должны закрепить успех. Дипломатия — это сеть, которую нужно раскинуть над всем берегом Магриба.
— Дипломатия в Филадельфии — это сеть, — сухо ответил Яни, глядя Джефферсону прямо в глаза. — А в Тунисе — это удавка. Хаммуд ибн Али дал нам мир не потому, что проникся симпатией к молодой республике. Он купил наше железо и наше эксклюзивное право. Его условие было предельно ясным: если я появлюсь во дворце алжирского дея, мой путь закончится на площади Баб-эль-Джазира с колом в груди.
Джефферсон нахмурился, собираясь возразить о свободе манёвра, но Яни перебил его:
— Послушайте меня, Томас. Вы мыслите категориями договоров, которые подписывают в зеркальных залах Версаля. Но там, на юге, всё иначе. Хаммуд-паша ненавидит Алжир больше, чем всех «неверных» вместе взятых. Сделать его нашим союзником — значит стать врагом его врагов. Если мы попытаемся «дружить со всеми», мы окажемся предателями для каждого.
— Но это связывает нам руки! — Джефферсон ударил ладонью по столу. — Мы становимся заложниками капризов одного правителя.
— Мы купили время, — Яни оставался непоколебим. — Мы вытащили людей из ям и обеспечили проход нашим судам мимо Туниса. Это больше, чем имела любая нация в свой первый год. Но цена этого — верность одному хищнику. Попытаетесь перехитрить Хаммуда сейчас — и те матросы, которых я только что выкупил, окажутся последними американцами, увидевшими родину.
— ...И ещё одно, Томас, — добавил Яни, когда Джефферсон уже более спокойно посмотрел на него. — Нам не придётся надеяться на удачу в Гибралтаре. Хаммуд-паша выделит свои лучшие шебеки для сопровождения наших судов.
Джефферсон вскинул голову, в его глазах отразилось недоумение, смешанное с восторгом.
— Конвой? Пираты будут охранять наших моряков от самих себя? Но как вы этого добились?
Яни позволил себе едва заметную, горькую улыбку.
— Я просто напомнил ему, что гордость паши — такой же товар, как и пушки. Теперь он считает, что, охраняя нас, он показывает зубы Алжиру. Для него это вопрос престижа. Для нас — единственный способ довезти товары до порта, не кормя по дороге каждого корсара в Средиземноморье. Но помните, Томас: теперь мы должны ему не только железо. Мы должны ему свою репутацию. Если мы опоздаем с поставкой, наш «конвой» превратится в наших палачей.
Яни отошёл к окну, глядя на суетливый Париж.
— Вы хотели эксперта, который знает Восток. Так вот мой совет: забудьте об Алжире на ближайшие годы. Стройте свои фрегаты, о которых говорил доктор Франклин. Пусть они станут вашим вторым аргументом. А пока... пока держите своё слово, данное в Тунисе. На Востоке прощают жестокость, прощают жадность, но никогда не прощают попытку обмануть хозяина дома, в котором ты только что пил кофе.
Джефферсон долго молчал, глядя на карту. Его рациональный ум боролся с суровой логикой человека, видевшего изнанку мира. Наконец, он взял перо и решительно перечеркнул подготовленный проект письма в Алжир.
— Кажется, — негромко произнёс Джефферсон, — наши университеты не учат тому, чему научила вас жизнь на Востоке, мистер Элеутер. Что ж.… будем играть по правилам Хаммуд-паши. Пока у нас нет пушек, чтобы написать свои собственные.