Временное жильё и первые шаги
Комнату Яни нашёл не по объявлению, а по наводке. В Филадельфии тогда почти всё находили по знакомству, а не по бумаге. Дом стоял в стороне от набережной, в квартале ремесленников, где запах дыма и сырой древесины держался постоянно. Хозяйка, пожилая вдова, задала всего несколько вопросов: сколько человек, надолго ли, платёж вперёд или по неделям. Яни ответил коротко и без уточнений. Она показала комнату — низкий потолок, одно окно, кровать, стол, два стула, умывальник в углу. Этого было достаточно. Деньги он положил сразу, без торга. В Филадельфии это понимали как знак человека, с которым можно иметь дело.
Ануш приняла это пространство молча, без немедленно превратить его в дом. Костаса уложили на кровать, и он быстро уснул — усталость у детей всегда приходит без рассуждений. Комната не давала ощущения дома, но давала главное: закрытую дверь и время перевести дыхание.
На следующее утро Яни вышел рано. Он не искал работу в привычном смысле — не ходил от двери к двери с просьбами. Он присматривался: где сходятся люди, где задерживается разговор, где бумаги переходят из рук в руки. В доках работа была тяжёлая и прямолинейная — не для него. Его интересовали конторы, лавки с задними комнатами, дома, где по утрам открывали ставни ради дел, а не ради витрины.
Он начал с портовых агентов и купцов среднего уровня: с ними легче было заговорить. Представлялся просто: Джон Элеутер, знает языки, умеет вести переписку, разбирать счета, работать с договорами и переговорами. Он не обещал лишнего и не рассказывал о прошлом. Говорил ровно столько, сколько требовалось, и оставлял ощущение, что может быть полезен шире, чем звучит.
Отказы были вежливыми и быстрыми. Иногда его выслушивали дольше, задавали уточняющие вопросы, просили зайти позже.
К вечеру Яни вернулся в комнату с пустыми руками, но без ощущения поражения. Он знал этот этап: здесь сначала присматриваются — и только потом принимают. Ануш слушала молча, не задавая вопросов. Для неё было важнее другое — что он вернулся вовремя и без раздражения.
Филадельфия не спешила принимать. Но и не отталкивала. Она присматривалась — так же внимательно, как он присматривался к ней.
На следующий день проходя мимо одного из доков, Яни уже собирался свернуть с набережной, когда услышал раздражённый голос — резкий, выбивающийся из общего портового гула. У одного из складов молодой клерк стоял с раскрытой тетрадью, то и дело переводя взгляд на штабель ящиков, помеченных тёмной краской.
— Чёрт бы побрал этих поставщиков… — бормотал он, — в бумагах одно, на ящиках — совсем другое.
Яни замедлил шаг. Надписи на ящиках были ему знакомы сразу — греческий алфавит, небрежный, портовый, но читаемый.
Он остановился.
— У вас не сходятся записи?
Клерк вздрогнул и недоверчиво посмотрел на него.
— Если вы умеете читать это, — он ткнул пером в сторону ящиков, — вы окажете мне услугу.
Яни подошёл ближе.
— Можно взглянуть?
Клерк протянул тетрадь. Яни бегло сравнил строки с надписями на дереве.
— Здесь указано «βαμβακερά» — хлопок. А у вас в книге записано как «ύφασμα» - ткань. Вот отсюда и расхождение.
Он прошёл вдоль штабеля.
— А это вот — три бочки оливкового масла.
Клерк несколько секунд молчал, затем шумно выдохнул.
— Вы это… просто читаете?
— Да.
— Вы грек?
— Да.
Клерк аккуратно закрыл тетрадь.
— А говорить можете? Я имею в виду… не только читать.
— Говорю, — ответил Яни. — По-гречески. И по-османски.
Клерк поднял голову.
— Османский? Турецкий?
— Османский, — уточнил Яни. — Канцелярский. Смесь персидского и арабского. Таким пишут договоры.
Это изменило тон разговора.
— Тогда вам стоит поговорить с мистером Харрисом, — сказал клерк уже без раздражения. — Он хозяин Levantine Trade Company. Пытается наладить торговлю с османами. Бумаг много, толку пока мало.
— Где его найти?
— Контора на Честнат-стрит, второй этаж над лавкой. Скажите, что вас направил Уильям Кроуфорд. И… — он помедлил, — упомяните, что вы разобрались с ящиками. Он это оценит.
Яни кивнул.
— Спасибо.
Он отошёл, не оглядываясь. За спиной клерк уже снова писал, но теперь без ругани.
Яни не стал откладывать. Он повернул от набережной и почти сразу вышел на Честнат-стрит — деловую артерию города, где движение было иным: меньше криков, больше сдержанных разговоров, шаги короче, взгляды внимательнее. Здесь не таскали бочки — здесь принимали решения.
Контора Levantine Trade Company располагалась над лавкой: узкая лестница, стёртые ступени, табличка без украшений. Яни постучал и вошёл, не дожидаясь приглашения.
За столом сидел мужчина лет пятидесяти, аккуратно одетый, с лицом человека, привыкшего иметь дело с морем. Бумаги лежали стопками, но не хаотично. Он поднял взгляд.
— Да?
— Моё имя Джон Элеутер, — сказал Яни. — Меня направил к вам Уильям Кроуфорд из портовой конторы.
Имя подействовало.
— По какому поводу?
— Я помог ему разобрать поставку с греческими маркировками. И, как он счёл нужным упомянуть, я знаю османский язык — письменный и разговорный.
Харрис откинулся на спинку стула.
— Османский знают многие. Бумаги — почти никто. Вы утверждаете, что читаете договоры?
— И понимаю, что в них недосказано, — ответил Яни.
Молчание повисло между ними.
Харрис взял один из листов, исписанный плотным почерком, и протянул ему.
— Тогда скажите, что здесь написано.
Яни не сел. Он прочёл стоя, быстро, без демонстрации.
— Это не контракт, а проект условий. Формально — поставка тканей через посредника в Смирне. Фактически — обязательство принять цену, которую назначит третья сторона, если курс серебра не изменится. Здесь это завуалировано.
Харрис медленно кивнул.
— И что бы вы сделали?
— Либо переписал формулировку и зафиксировал конкретный курс, либо не подписывал вовсе. Вас ставят в зависимое положение.
— Сколько языков вы знаете?
— И ещё один — с улыбкой добавил Яни — язык людей, которые считают, что могут выиграть за счёт неясности.
Харрису этого хватило.
— Мне нужен человек не для перевода, — сказал он. — Мне нужен тот, кто будет понимать, с кем мы имеем дело.
Он помолчал, затем добавил:
— Оплата скромная. Сначала. Работы много. Ответственность — без права на ошибку.
— Мне подходит.
Харрис протянул руку.
— Тогда с завтрашнего дня. Документы оформим позже. В этом городе важнее другое — чтобы работа была сделана.
Яни пожал руку. Она была сухой и крепкой.
Когда он вышел обратно на Честнат-стрит, город не изменился. Но для Яни в нём появилось место — не постоянное и не гарантированное, но реальное. А этого для начала было достаточно.