Скрытый город за белыми стенами
Тунис встретил Яни ослепительным, почти болезненным сиянием белых известковых стен, контрастировавших с глубокой синевой залива. Город напоминал спящую кошку: ленивый на солнце, но готовый выпустить когти. Узкие, запутанные улицы Медины были забиты толпами в тюрбанах и бурнусах; в воздухе стоял тяжёлый аромат жасмина, жареного мяса и сточных канав.
Яни прибыл тайно, сойдя с французского судна в одежде скромного греческого купца. Он знал: в этом городе у стен есть уши, а у каждой тени — кинжал. Проходя мимо Касбы, он видел развевающиеся чёрные флаги корсаров — тех самых, чьи быстроходные шебеки держали в страхе торговые пути от Гибралтара до Леванта.
Солнце Туниса стояло в зените, превращая площадь перед дворцом Бардо в раскалённую жаровню. Воздух, густой и неподвижный, тяжело пах специями, конским потом и чем-то сладковато-металлическим, что Яни узнал безошибочно: свежей кровью.
Он протискивался через толпу, глухо гудевшую в ожидании финала. На невысоком каменном помосте, облицованном ослепительно белым мрамором и уже залитом багровыми пятнами, стоял на коленях человек. Это был мужчина — ещё вчера, вероятно, торговец из Ливорно. Дорогой шёлковый камзол превратился в лохмотья, обнажая спину, полосатую от ударов бича.
Хаммуд-паша наблюдал за происходящим с затенённого балкона, медленно потягивая кофе. Обман правителя Туниса ценился дорого: купец попытался подсунуть дешёвое, испорченное сукно под видом первосортного французского товара — и теперь расплачивался за жадность.
Палач — массивный нубиец с обнажённым торсом, блестящим от пота, — не спешил. Он взял со стола узкий, зазубренный нож. Итальянец завыл. Нож работал быстро: сначала — нос, потом — уши. Кровь брызнула на мрамор и тут же потемнела на жаре. Толпа одобрительно взревела.
Яни остановился недалеко от помоста. Он видел, как торговец пытается закрыть лицо культями рук — пальцы ему отрубили ещё утром. Его глаза, расширенные от запредельного ужаса, встретились со взглядом Яни. В них не было мольбы, только безумие.
Затем настала очередь главного акта. Палач отложил нож и взял длинный, заострённый деревянный кол. Он не собирался рубить голову одним махом — паша приказал «наказать за ложь и жадность».
Двое стражников прижали осуждённого коленями. Палач без суеты приставил острие к груди и одним тяжёлым ударом вогнал его в тело. Торговец издал короткий, надломленный звук, больше похожий на выдох, чем на крик. Его тело обмякло, но ещё сохраняло судорожное напряжение, словно не желало принимать случившееся.
Палач вытащил и отбросил кол, затем вытер ладонь о рукав и взял ятаган. Второе движение было быстрым и точным. Голова отделилась одним уверенным ударом, и из обрубка шеи ударил фонтан густой, тёмной крови, окатив передние ряды зрителей. Тело ещё несколько секунд содрогалось в агонии.
Палач подхватил голову за остатки волос и высоко поднял её, демонстрируя паше. Хаммуд-паша едва заметно кивнул и поставил чашку на столик.
Яни переступил через дымящуюся лужу крови, которая уже начинала застывать на солнцепёке, превращаясь в чёрную корку. Глядя на изуродованное тело, он подумал, что в Керчи русские казнили быстрее, но здесь смерть должна была внушать страх. Он выпрямил спину и вошёл в прохладу дворцовых покоев, чувствуя на сапогах липкую тяжесть чужой жизни.
Резиденция правителя Туниса поражала суровой роскошью. В отличие от парижских салонов, здесь не было хрупкой мебели. Пол был устлан коврами такой толщины, что шаги тонули в них бесшумно. Хаммуд ибн Али, статный мужчина с черной как смоль бородой и взглядом, в котором читалась абсолютная власть, сидел на возвышении. В руках он вертел чётки из черного агата.
— Барон де Монфор пишет, что ты человек слова, грек, — заговорил Хаммуд-паша, не глядя на Яни. Его голос был низким и ровным. — Но ты пришёл от имени людей, которые живут за океаном. Почему я должен слушать тебя, а не британского консула, который платит мне золотом за право своих кораблей плавать мимо моих берегов?
Яни стоял прямо, не опуская головы, но и не проявляя дерзости. Он соблюдал ту тонкую грань восточного уважения, которую знал с детства.
— Золото британцев — это вчерашний день сиди[1], — спокойно ответил Яни. — Американцы принесли тебе то, что ты не купишь у Лондона. Британия никогда не даст тебе средств, чтобы ты стал сильнее их собственного флота. Я же предлагаю тебе сталь.
Яни развернул на ковре чертёж, присланный Джефферсоном — эскиз новой скорострельной пушки и описание высококачественного кентуккийского железа.
— Американские леса дают лучшую древесину для мачт, а наши кузни производят пушки, которые не разрываются после десятого выстрела. Мы предлагаем прямые поставки оружия и материалов для твоих верфей. Взамен наши корабли под полосатым флагом должны проходить через твои воды, как через свои собственные. Ни один твой корсар не должен коснуться их бортов.
Хаммуд ибн Али замер. Мысль о собственном производстве оружия, независимом от капризов Европы, заставила его чётки остановиться. Он долго молчал, взвешивая выгоду и риск.
— Ты предлагаешь опасную игру, грек, — наконец произнёс он. — Если я соглашусь, Алжир и Триполи увидят в этом вызов. Они захотят того же.
Он резко подался вперёд, и его глаза опасно блеснули.
— Я согласен. Ты получишь право прохода. Но при одном условии: ты не пойдёшь к дею Алжира. Ты не пойдёшь к паше Триполи. Если я узнаю, что ты ведёшь переговоры за моей спиной с другими правителями Магриба — ты умрёшь долгой смертью. А каждый американский корабль, который мы встретим, будет сожжён вместе с экипажем. Ты понял меня, грек?
Яни выдержал этот взгляд. Он знал, что Джефферсон хотел договориться со всеми, но сейчас на кону была его голова и жизни моряков.
— Договор скрепляется делом, а не только угрозой, — ответил Яни. — В качестве знака нашей будущей дружбы и твоей доброй воли, я прошу тебя: отпусти тех американских матросов, что томятся сейчас в твоих зинданах. Пусть они вернутся домой и расскажут, что Хаммуд ибн Али — мудрый правитель, который умеет отличать врагов от ценных союзников.
Паша медленно откинулся на подушки. Тень улыбки мелькнула на его губах.
— Ты просишь за них, рискуя собой... Что ж. Пусть забирают своих калек. Сегодня они свободны. Но помни, грек: море велико, а моя память — ещё больше.
Когда Хаммуд ибн Али уже был готов завершить аудиенцию, Яни сделал шаг, который мог либо окончательно закрепить сделку, либо разрушить её своей дерзостью.
— Твоё слово — закон в тунисских водах, сиди, — произнёс Яни, когда эхо условий паши ещё вибрировало в воздухе. — Но Средиземное море — это не только твой залив. От Гибралтара до твоих берегов рыщут волки из Алжира и Марокко. Мои пушки прибудут к тебе, только если корабли, которые их везут, не будут ограблены по пути другими.
Хаммуд-паша прищурился, в его взгляде мелькнуло раздражение. — Ты просишь слишком многого, грек. Я даю вам мир, а ты хочешь, чтобы мои воины стали вашими няньками?
— Я хочу, чтобы твои шебеки стали нашими конвоирами, — поправил его Яни, не отводя взгляда. — Подумай сам: если американский бриг идёт под охраной тунисского флага от самого Гибралтара, это не просто торговля. Это знак всему Магрибу, что Хаммуд ибн Али взял этот народ под свою руку. Каждый алжирский капитан, завидев твои вымпелы рядом с полосатым флагом, поймёт: тронуть этот груз — значит объявить войну лично тебе. Ты получишь своё железо в целости, а твоя слава как покровителя морей разлетится от Танжера до Стамбула.
Хаммуд долго молчал, перебирая чётки. Логика Яни била в самую цель — в гордость и амбиции правителя.
— Ты хитёр, как старый лис из Леванта, — наконец произнёс паша. — Хорошо. Мои корабли будут встречать ваших купцов у врат океана. Но помни: если в трюмах первого же конвоя я не обнаружу обещанного кентуккийского железа, этот конвой станет моей законной добычей прямо в порту Туниса.
Когда Яни выходил из резиденции, он чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Он купил мир для США, но цена этого мира превратила его в заложника между молотом американских амбиций и наковальней тунисского гнева.
[1] Сиди (от арабского Sidi) — почётный титул и форма обращения в странах Магриба.