Тихая жертва
Убежище, в которое Яни привёл де Монфора, располагалось в мансарде старого печатника на окраине Латинского квартала. Воздух здесь был сухим и пах типографской краской и пылью. Барон, укрытый тяжёлым шерстяным одеялом, сидел у камина, в котором догорали остатки старого ящика. Его руки всё ещё дрожали, когда он подносил к губам чашку с крепким бульоном.
Яни стоял у единственного окна, наблюдая, как первые лучи рассвета окрашивают крыши Парижа в цвет запёкшейся крови. Город внизу начинал просыпаться, но это не было мирное пробуждение — с площадей уже доносились выкрики разносчиков газет и нестройный гул голосов, собиравшихся у хлебных лавок.
— Они спрашивали о списках, — подал голос барон. Его тон был лишён прежней аристократической вальяжности. — Они знали имена наших осведомителей в Оране и комендантов крепостей в Провансе. Рено... этот безумец верит, что рушит «оковы тирании», но он лишь открывает ворота для тех, кто придёт резать его соотечественников.
Яни обернулся. Его лицо в сером свете утра казалось высеченным из камня.
— Рено — это молот, барон. А рука, которая его держит, находится в Алжире. Им не нужна французская «свобода». Им нужно, чтобы французские фрегаты сгнили в портах, пока вы здесь будете делить головы своих дворян.
Яни сел за шаткий стол. Перед ним лежал чистый лист бумаги и перо. Он должен был доложить Джефферсону, но слова, которые обычно наполняли дипломатические депеши — «баланс сил», «торговые преференции», «перспективы союза» — казались теперь пустыми и никчёмными.
Он обмакнул перо в чернила и быстро зашаркал по бумаге. В Эндеруне его учили: когда крепость вот-вот падёт, донесение должно быть коротким, как удар кинжала.
Кому: Томасу Джефферсону, полномочному министру США. От: Джона Элеутера.
Барон де Монфор спасён, но ценность его жизни теперь ничтожна по сравнению с тем, что он подтвердил. Париж — больше не город философов: он превращается в место жертв.
«Братство Справедливости» полностью спонсируется золотом из Магриба. Цель — не реформы, а полный демонтаж легитимности французской короны. Я видел их «свободу» в подвалах: это способ давления, предназначенный для того, чтобы ослепить народ, пока враг забирает ключи от моря.
Язык Просвещения здесь окончательно превратился в язык улицы. Грядёт бунт, который не оставит места для диалога. Мой совет: США должны немедленно прекратить любые заигрывания с радикалами. Мы купили время в Тунисе, но, если Франция рухнет в хаос, наше соглашение с Хаммуд-пашой станет единственной нитью, удерживающей нас над бездной.
Старый мир во Франции в агонии. И огонь этой агонии раздувают из Алжира.
Яни запечатал письмо сургучом, используя перстень без герба — простую печать, которую он выбрал сам.
— Вы отправите это в посольство? — спросил Монфор, наблюдая за ним.
— Это письмо не для архивов, барон. Это предупреждение человеку, который слишком сильно верит в человеческий разум, — сказал Яни, поднимаясь.
— Отдыхайте. Вечером я переправлю вас к жене. Но не ждите безопасности в своём доме на Сен-Оноре. Париж стал местом, где наличие герба на дверях приравнивается к смертному приговору.
Яни снова посмотрел в окно. Он видел, как на углу улицы группа людей в красных колпаках окружила патруль городской стражи. Солдаты пятились, не решаясь применить оружие, а толпа чувствовала их страх, как хищник чувствует запах крови.
Лояльность более не была ценностью. Легитимность испарялась, как утренний туман над Сеной. Яни чувствовал, что его миссия в Париже превращается в нечто иное — он больше не искал выгоды для торговли, он наблюдал за падением цивилизации под аккомпанемент лозунгов, за которые платили враги этой самой цивилизации.
Яни тихо выскользнул через запасной выход в переулок и, выйдя на улицу, смешался с толпой.
Яни шёл быстро, но без суеты. В его расчётах всё было выверено: донесение он лично доставил на улицу Берри. Как и предполагал, днём Джефферсона в резиденции не оказалось, и Яни оставил пакет у секретаря. Теперь оставалось продумать, как незаметно вернуть барона домой.
Он ясно понимал: Рено тщеславен и мстителен. Узнав, что де Монфор исчез из темницы, он задействует все свои связи, чтобы разыскать барона — а связей у него, без сомнения, достаточно. Значит, времени почти нет.
Яни решил вывести де Монфора в похоронном фиакре. Вряд ли кто станет останавливать такой экипаж. Время было такое, что подобные фиакры на улицах уже никого не удивляли.
Когда ночь окутала улицы Парижа, Яни подъехал на фиакре к дому, где оставил барона. Он постучал условным ритмом. Тишина. Подождал и постучал вновь — уже твёрже. Ни шагов, ни шороха.
Дверь оказалась не заперта.
Внутри пахло сырым деревом и чем-то металлическим. Окно было прикрыто, свеча догорела до основания. Де Монфор лежал на полу между столом и стеной — так, будто пытался подняться. Горло было перерезано ровно, без лишней жестокости. Работа аккуратная, почти бесстрастная.
Яни остановился. Он не подошёл сразу. Сначала взгляд — на стол, на бумаги. Их не было. Только перевёрнутый стул и след от сапога на извёстке у двери. След узкий, с изношенным краем каблука.
Яни опустился на колено. Де Монфор был ещё тёплым. Это означало, что его опередили всего на несколько минут. Не на час — на минуты. Если Рено нашёл барона здесь, значит, чтобы узнать, кто помог ему сбежать, за домом следят прямо сейчас. Я обнаружен.
Он не чувствовал паники. Только ясность. Он недооценил Рено. Не в жестокости, а в терпении. Рено оказался не игроком, а охотником. И Яни впервые понял, что перестал быть наблюдателем, теперь он цель.
Яни медленно закрыл глаза мёртвому, поднялся и оглядел комнату ещё раз — теперь как человек, который знает, что следующая ошибка будет стоить ему жизни.
Переулок у особняка Монфоров на улице Сен-Оноре был пуст. Но эта пустота не приносила облегчения — она лишь подчёркивала неизбежность происходящего. Город затаился, как хищник, уже сделавший прыжок.
Фиакр остановился у входа в особняк. Яни вышел и некоторое время стоял неподвижно, словно давая себе последнюю возможность ошибиться в том, что знал наверняка. Затем открыл дверцу фиакра, в котором лежало тело.
Барон де Монфор был укутан в тот же поношенный плащ, который приготовили для бегства. Теперь он скрывал не только барона, но и его лицо.
Входная дверь бесшумно отворилась. Мадам Элиз де Монфор стояла в полумраке коридора. Она сразу всё поняла по лицу Яни. Женщина не закричала. Только медленно опустила руку, которой собиралась прикрыть рот, и отступила на шаг, освобождая проход.
Яни перенёс барона внутрь и осторожно уложил на скамью у стены.
— Простите, мадам, — сказал он тихо. — Я опоздал.
Слова прозвучали сухо, но в них не было оправдания. Он действительно считал, что успеет. Он просчитал тщеславие Рено, его амбиции, его страхи. Но не просчитал главного — скорости, с которой действуют те, кто жаждет мести.
Он недооценил не жестокость. Он недооценил возможности.
Мадам де Монфор подошла к фиакру, коснулась холодной руки мужа и только тогда закрыла глаза. Ни упрёка, ни вопроса. Это молчание оказалось тяжелее любых слов.
— Вам нужно уехать, — произнёс Яни после паузы. — Сегодня. Пока они считают, что добились своего. В Прованс, в Ливорно — куда угодно, где есть море и нет людей в красных колпаках. Я могу помочь с экипажем, с документами, с сопровождением.
Она посмотрела на него впервые прямо.
— Вы сделали всё, что могли, мсье Элеутер, — тихо ответила она. — Благодарю вас. За попытку… и за то, что вернули его домой.
В её голосе не было слёз — только усталость человека, который уже принял неизбежное.
Она обернулась к темноте коридора:
— Пьер… Жак… Помогите перенести барона в его кабинет.
Из глубины дома вышли двое слуг. Они сняли шляпы и, осторожно взяв тело из фиакра, понесли его в дом. Яни отступил от двери, давая им пройти. Его присутствие стало лишним. Он задержался лишь на мгновение.
Ошибка уже совершена. Исправить её нельзя — можно только сделать вывод.