Земля к поселению совсем не способна
Яни вернулся в землянку, неся в себе холодную решимость и добытые доказательства. Но едва он переступил порог, как его обдало волной тревоги, заглушившей даже остатки ярости после встречи с Савой. Оганес был плох. Очень плох. У него была горячка, и он уже несколько дней не поднимался с нар.
Ануш сидела у постели отца, её лицо было бледным и осунувшимся от бессонных ночей и тревоги. Она сильно переживала, её глаза были полны слёз. Лефтер, встретив Яни, объяснил ему, что всё очень плохо.
— Наш лекарь… у него нет необходимых лекарств, Яни, — прошептал Лефтер, его голос дрожал. — Дни его сочтены.
Яни подошёл к Оганесу. Старик лежал неподвижно, его дыхание было прерывистым и тяжёлым. Оганес с трудом открыл глаза, и в них мелькнула искра узнавания. Он слабо протянул руку и попросил Яни наклониться.
Яни склонился, и Оганес прошептал ему на ухо, слова были едва слышны:
— Позаботься об Ануш… и Левоне… Я знаю, ты распорядишься моими драгоценностями… на благо моих детей…
Яни молча кивнул, его сердце сжалось от боли и новой, тяжёлой ответственности. Он смотрел на умирающего, на его исхудавшее лицо, и думал, как помочь.
С тяжестью на сердце, но с непоколебимой решимостью, Яни направился в крепость к Черткову. По дороге он заметил, что, хотя снега ещё было много, воздух уже наполнился особым, свежим запахом. Солнце, хоть и робко, но уже пригревало. Вздох облегчения: зима, это суровое испытание, казалось, наконец, подходила к концу.
В кабинете генерала Яни не стал медлить.
— Господин генерал, — начал он без лишних предисловий. — Офицер интендантской службы Мартынов виновен в расхищении обозов. У меня …
Чертков с возмущением прервал его: — Что-о … Не смейте голословно обвинять моих офицеров, особенно Мартынова, он пользуется моим доверием!
— Ваше доверие, генерал, обходится нашему народу слишком дорого, — спокойно ответил Яни. Он протянул Черткову свёрнутые листки, найденные у Савы. — Вот, взгляните.
Губернатор взял бумаги. Его глаза пробежались по аккуратным строчкам дат. Внезапно его лицо исказилось. Он узнал почерк. Это был почерк Мартынова. Лицо Черткова мрачнело с каждой секундой, когда он осознавал масштабы предательства.
Пока Чертков пребывал в шоке от увиденного, Яни продолжил:
— Теперь, когда вы видите, кто на самом деле грабил обозы, я прошу вас об услуге. Моему человеку, Оганесу, нужен хороший врач и лекарства. Он умирает.
Губернатор, всё ещё потрясённый открывшейся правдой, без лишних слов вызвал адъютанта.
— Найти полкового врача! — рявкнул он. — И передать ему: немедленно следовать с этим человеком и оказать всю возможную помощь больному. Любой ценой!
Яни с врачом поспешили обратно в землянку. Но, едва переступив порог, они увидели печальную картину: Лицо Оганеса было спокойным, но в воздухе витала скорбь. Он уже отошёл в мир иной.
Ануш тихо плакала над телом отца. Яни молча опустился рядом и обнял её. Слова были излишни. В этот момент скорбь объединила их.
Жизнь продолжалась, не останавливаясь ни на миг, даже перед лицом горя. Похоронив Оганеса, Яни понимал, что пора думать о том, как обосновываться на новом месте.
Армяне, которым первоначально были отведены земли по реке Терси, тоже сетовали. Ибо, как и греки, сочли их непригодными для поселения. Некоторые даже подстрекали двигаться за пределы Российской империи – в Армению. Ануш и Левон слушали эти разговоры и сомневались. Христина, которой были понятны глубокие чувства её сына к этой девушке, подошла к Ануш и тихо, но настойчиво уговорила её остаться с ними, в землянке Яни и Лефтера.
— Под защитой мужчин безопаснее, — говорила Христина, — да и мне нужна помощь по хозяйству, нас тут много.
Ануш, осиротевшая и растерянная, была рада согласиться. Мысли о Яни всё больше и больше задерживались у неё в голове, и в его присутствии она чувствовала себя защищённее, ощущая хоть какую-то опору в этом изменившемся мире. Так, несмотря на утрату, в их маленькой общине начали формироваться новые связи, продиктованные необходимостью выживания и крепнущими чувствами.
Весна приходила, но вместе с её теплом не приходило облегчение. Наоборот, с каждым днём росло напряжение среди тысяч переселенцев, и теперь оно грозило перерасти в открытый бунт.
Яни, вместе со своим отцом Лефтером, был в числе тех, кто отправился осматривать земли, обещанные императрицей для нового поселения. Они, как и многие другие, прошли долгий путь, дойдя даже до Кальмиуса, внимательно осматривая каждый участок.
Выводы были неутешительны. "Невозможно там селиться, — говорили ходоки, возвращаясь в лагерь. — Здесь севернее, чем в Крыму, а потому гораздо холоднее. Да и моря, которое делает климат более мягким, нет. Лед до сих пор не растаял, а здешние люди этой зимой от холода чуть не замёрзли".
Марианополь, который так расписывали, тоже оказался непригоден. "Место неспособное", — вторили им другие. — "Земля тут не та, ничего не посадить, ни деревьев, ни садов. И воды поблизости нет, за ней ехать четверть часа и больше. А для топления дров совсем нет, камышей мало. Словом, и то место для переселения неспособное".
Когда депутаты, среди которых были Яни и Лефтер, прибыли обратно, их встретила толпа разъярённых переселенцев. Более ста человек собрались у жилища Митрополита Игнатия, их глаза были полны слёз, а грудь разрывалась от тяжких вздохов.
— Ваше преосвященство лживыми обещаниями обманули нас! — упрекали они Митрополита. — Мы оставили свои дома, пашни, сады и прочее имущество, а здесь не только ничего не нашли, но и собственных скотов потеряли, и столько людей померло! Теперь нас посылают обитать в пустых местах, чтобы умереть там с голоду и стужи, с жёнами и детьми!
Ропот перерастал в открытые заявления. Некоторые переселенцы, уставшие от невзгод, поговаривали о возвращении в Крым. Они говорили, что лучше остаться в чистом поле, чем идти в эти гибельные места. Они были готовы предстать перед самой Государыней, лишь бы прекратить эти страдания.
Назревал нешуточный бунт. Люди были доведены до отчаяния. Митрополит Игнатий всячески уговаривал и увещевал их, обещая, что они не будут брошены. Он пытался убедить их, что монаршее око предвидит их благополучие. Но он не мог ничего сделать. Переселенцы, приняв твёрдое решение, даже хотели насильно увезти Митрополита с собой в Санкт-Петербург, чтобы тот лично представил их дело Государыне.
Лишь с большим трудом Митрополиту удалось уговорить их сначала обратиться к наместнику, майору Георгию Гавриловичу, чтобы тот отправил курьера в Санкт-Петербург. "А если не получим ответа, — сказал Игнатий, вынуждая их согласиться, — тогда и мы отправимся туда". Таким способом он сумел их успокоить.
Но угроза мятежа оставалась. Люди требовали не случайных мест, а конкретных земель, которые им обещали раньше. Но эти земли либо уже были заселены, либо, кое-где, как на реке Бык, именно сейчас заводились слободы Луганского полка.
Яни видел это отчаяние, эту готовность идти на крайние меры. Он понимал, что слова Митрополита, хоть и полны сочувствия, не смогут долго сдерживать такую массу людей, доведённых до предела.
В кабинете генерал-поручика В. А. Черткова, ответственного за обустройство переселенцев, развернулась ожесточённая дискуссия. Перед ним стоял Гарсеванов. Его лицо выражало смесь усталости и непреклонной решимости, когда он излагал свои доводы.
— Ваше высокопревосходительство, — начал Гарсеванов, в его голосе звучали настойчивые нотки. — Греческий архиерей, Митрополит Игнатий, 26 марта прислал прошение о покупке ста шестидесяти пар волов для греческих слобод. Семьдесят одна пара уже определена к покупке.
Чертков кивнул, его взгляд оставался строгим.
— Я в курсе, Гарсеванов. Что ещё?
— Того же 28 марта, — продолжил Гарсеванов, — архиерей лично приезжал в Екатеринослав и подал прошение. Он уверял, что грекам-хлебопашцам с жёнами и детьми, которые должны были выступить на назначенную землю, невозможно продовольствовать себя ржаным хлебом. Они, видите ли, не обвыкли печь коржи из ржаной муки в золе, и их жёны и дети отказываются это употреблять! Он просил купить пшеничной муки на месяц. И мы купили! Для одних только хлебопашцев, как грекам, так и армянам! — В его голосе звучало явное негодование.
Генерал нахмурился.
— Мука была отпущена для скорейшего их поселения. В чём проблема?
— Проблема в их упрямстве, Ваше высокопревосходительство! — Гарсеванов ударил кулаком по столу. — Шестого апреля архиерей вновь прислал письмо. Посланные от него начальники, осмотрев выделенные земли, вернулись с заявлением, что «оная де земля к поселению совсем не способна»! Он вновь жалуется, что нет ни лесу, ни камышу для топлива, ни даже воды! Прислал письмо на ваше имя и просил не высылать их, пока не получит вашей резолюции.
Чертков медленно покачал головой.
— Я получил это письмо. Игнатий был у меня. Он весьма настойчив в своих жалобах.
— Настойчив? — Гарсеванов усмехнулся. — Он приехал сам, со множеством начальников-греков, и объявлял, что, цитирую, «по многим увещеваниям не мог никак уговорить греков, чтоб шли на назначенное им для поселения место»! Мы с Михаилом Ивановичем Карабьиным прямо сказали им, что если не пойдут, то поведём их воинскою командой! А они, Ваше высокопревосходительство, с великим шумом кричали, что сами не пойдут, а разве что мы их связанными повезём! Только после долгих уговоров архиерея они согласились пахать землю выше Волчьей рекой до устья Соленой!»
Гарсеванов подался вперёд и требователен продолжил.
— Чтобы понудить их непременно на тех местах, где назначено для поселения, открывать хлебопашество, господину полковнику Уткину уже сообщено командировать два гусарских эскадрона! Они там для всяких случаев всё лето будут пребывать!
Чертков задумчиво потёр подбородок.
— И армяне?
— Армяне-хлебопашцы тоже долго противились, — ответил Гарсеванов. — Но в конце концов согласились открыть хлебопашество на вершинах речки Нижние Терсы, куда сего месяца 11 числа и отправились. И для их понуждения к домостроительству также потребован один гусарский эскадрон, который там для всяких случаев и будет целое лето оставаться!
— Слышал я и о последнем рапорте от Чернявского, — голос Черткова стал суше.
— Да, Ваше высокопревосходительство! — Гарсеванов почти кричал от отчаяния. — Он пишет, что греки пришли к Дубровкам и оттуда вниз по Волчьей располагаются, а далее идти ни под каким видом не хотят! И обывательские подводы, которыми они везены были, отпустили! Воинская команда ещё не прибыла, понудить было некем! Увещевания никак не слушают, а гнать себя не дают! Что с ними делать?
Гарсеванов наклонился над столом Черткова, умоляющим голосом попросив.
— Ваше высокопревосходительство, разрешите мне силой заставить христиан заселиться на указываемых им землях! Иначе мы никогда не наведём порядок! У нас и так великий недостаток в людях в гусарских и пикинёрных полках! Походатайствуйте, чтоб торские и бахмутские полки, принадлежащие к Слободской губернии, были скорее переданы нам для укомплектования!
Чертков медленно поднял голову. На его лице отразилась глубокая задумчивость. Применение силы против этих отчаявшихся людей могло привести к непредсказуемым последствиям, но и оставить всё как есть он не мог. Его чело покрылось морщинами глубокой думы.
— Ступайте. «Мне надо подумать», — произнёс приглушённым голосом Чертков после долгой, давящей паузы. В задумчивости он уставился в одну точку, словно пытаясь увидеть что-то за пределами стен кабинета. Недовольство ясно отразилось на лице Гарсеванова. Он открыл было рот, чтобы что-то возразить, но встретил взгляд генерала и передумал. Ничего не сказав, Гарсеванов молча развернулся и вышел из кабинета, оставив Черткова наедине с тяжёлыми мыслями.
Генерал откинулся на спинку кресла, проведя рукой по уставшему лицу. Слова Гарсеванова эхом отдавались в его голове: "Разрешите мне силой заставить христиан заселиться на указываемых им землях!" И угрозы самих переселенцев: "не пойдут, а разве связанных повезут". Он вспомнил и письма Митрополита Игнатия, где тот умолял не доводить народ до отчаяния. Он говорил о том, что выделенные земли непригодны для жизни, нет ни леса, ни воды, ни камыша для топлива. Люди не хотят там жить, они готовы умереть, но не идти туда.
Чертков понимал, что ситуация патовая. С одной стороны, приказ есть приказ, и переселенцы должны быть расселены. С другой – он видел их отчаяние. Люди были готовы на всё. Тут он вспомнил этого наглого грека, со своей дерзостью и недавней угрозой взорвать арсенал. Применить силу? Это грозило не просто бунтом, а кровавым восстанием, которое могло дестабилизировать весь регион. Справятся ли два эскадрона гусар с тысячами отчаявшихся людей? И что потом? Доложить об этом императрице? Признать свою неспособность контролировать ситуацию?
Генерал встал, подошёл к окну и вгляделся в весеннюю степь. Он видел, как солнце постепенно топит остатки снега, как пробиваются первые травинки. Но для этих людей весна несла лишь новые страдания и неопределённость. Чертков понимал, что решение должно быть принято быстро, и оно должно быть правильным, иначе последствия будут катастрофическими. Он перебрал в уме все варианты, каждый из которых казался либо слишком рискованным, либо заведомо провальным. И тут, словно луч света в сгущающихся сумерках, в его голову пришла мысль.
"А что, если поговорить с этим наглецом?" — промелькнуло у него.
Генерал помнил его лицо, его спокойную уверенность, ту непоколебимую решимость, с которой он стоял перед ним, обвиняя Мартынова. Он казался человеком, который держит своё слово. Он сумел не только вычислить предателя, но и обезопасить продовольственные обозы, а это говорило о многом. О его хватке, о его влиянии. Наверняка, он пользуется авторитетом среди переселенцев, раз сумел добиться таких результатов.
Да, это был бы сильный ход. Яни мог бы стать ключом к усмирению этого разгневанного народа, к тому, чтобы убедить их принять волю императрицы. Он мог бы говорить с ними на их языке, понять их страхи, их чаяния. Его присутствие, его слово могли бы успокоить волнения, которые Гарсеванов предлагал подавить силой.
Но тут же возникло и опасение, тяжёлая, гнетущая мысль. "Однако он может выдвинуть свои условия и поставить меня в зависимость," — прозвучал внутренний голос. Этот грек явно не был обычным переселенцем. В его глазах читался ум и сила, которые не позволяли просто так им манипулировать. Он уже показал себя человеком, способным действовать дерзко, идти на риск ради своей цели. Если Чертков пойдёт на этот шаг, он рисковал дать ему слишком много власти, поставить себя в положение просителя. А это, для генерала, было неприемлемо.
"Что же делать?" — вопрос завис в воздухе. Выбор был между плохим и ещё худшим. Принуждение могло обернуться бунтом и кровопролитием. Доверие этому греку могло обернуться потерей контроля и появлением непредсказуемого элемента в этой сложной игре. Чертков продолжал стоять у окна, его пальцы медленно сжимались в кулак. Решение было мучительным.
В любом случае, информация изнутри не помешала бы. Генерал понимал, что получить её можно только от того, кто уже находится среди переселенцев, пользуется их доверием и понимает их настроения. А в процессе разговора с этим "наглым греком" можно будет решить, какую позицию занять самому Черткову, как обернуть ситуацию в свою пользу, не теряя при этом лица и контроля.
Генерал принял решение. Он резко развернулся, словно сбросив с плеч тяжкое бремя сомнений.
— Адъютант! — громко позвал он.
Дверь кабинета тут же распахнулась, и на пороге вытянулся по струнке молодой офицер.
— Найти мне того наглого грека, — приказал Чертков, его голос вновь обрёл привычную твёрдость. — Того, что приходил без приглашения. Немедленно!
Адъютант, не задавая лишних вопросов, молниеносно отдал честь и выскочил из кабинета. Чертков же подошёл к столу, оперся на него руками и резко выдохнул. Решение принято.
Из дневника митрополита Игнатия
Апреля 17 дня 1779 года от рождества Христова, Свято-Николаевский монастырь, устье Самары.
Духовный мой сын…
Так начал я письмо — и рука дрожала. Не от злости, но от боли.
Я уже не знаю, сколько ещё удержит меня земля под ногами, и сколько ещё продержится сердце под гнётом чужой безучастности.
Мы добрались. Я жив. И мои люди — пока ещё живы.
Но что это за жизнь?
Христиане, которых я вёл, как пастырь, теперь в землянках, в кибитках, в грязи.
Многие — в могилах. От холода. От сырости. От бессилия.
Старики кашляют кровью. Младенцы плачут не от страха, а от того, что никто не слышит.
Некоторых, с большим трудом, поместили в монастырских деревнях — по две, по три семьи в одной избе. Остальные остались под открытым небом.
Им сказали: «Ройте землянки».
Им не дали ни дров, ни лопат, ни хлеба. Только равнодушие.
А я взываю.
К Богу — ежедневно, в слезах и молчании.
К людям — в письмах, в которых стыдно уже повторять одно и то же.
Что мне делать?
Я слышу их стоны, я слышу их упрёки.
Но если бы я ответил им, по совести, если бы позволил гневу вырваться — я бы не дожил до сегодняшнего дня.
Они бы разорвали меня — не от злобы, но от отчаяния.
А вы, Александр, и ты, мой брат Александр Васильевич…
Вы говорили мне: «Всё будет устроено».
Вы давали обещания.
А теперь — молчите.
И я один.
Вы втолкнули меня в эту пылающую печь.
А теперь, стоя у края, смотрите, как я горю.
И я не осуждаю — я предаю вас Божьему суду.
Пусть Он, праведный, воздаст — не за слова, а за дела.
И всё же прошу — не отнимите последнего: надежды.
Я стар. Я устал. Я не ропщу, но и не могу больше терпеть молча.
Если у вас ещё осталась совесть — донесите нашей скорбной правде до слуха Императрицы.
Не ради меня. Ради тех, кто верил. Кто шёл. Кто остался.
Господи, если Ты испытываешь меня — пусть не сломаюсь.
Если Ты забыл нас — напомни Себе.
Если всё это — мой крест — укрепи меня, чтобы не бросил его раньше, чем наступит рассвет.