Пожар в Доме Митрополита
Вернувшись в Мариуполь, Яни, не теряя времени, первым делом направился к председателю суда Михайу Хаджи. Тот встретил его с явным нетерпением, видимо, сгорая от желания узнать о результатах поездки.
Яни коротко рассказал о встрече с генералом Чертковым, не вдаваясь в детали обмена репликами, но по его уверенному тону было ясно, что разговор прошёл успешно. Он выразил надежду, что в течение недели вопрос будет положительно решён, и арестованные будут переданы под юрисдикцию Греческого суда.
Хаджи удовлетворённо кивнул.
— Отличные новости, Яни! Я верил, что вы справитесь.
Затем лицо председателя суда вновь омрачилось.
— Однако, пока вас не было в Мариуполе, произошло одно неприятное событие, которое требует вашего немедленного внимания. Вам надо будет заняться расследованием пожара, который произошёл в доме митрополита. Самое подозрительное, что пострадали только покои Его Преосвященства.
Яни нахмурился. Это было крайне странно. Распрощавшись с председателем, он немедленно направился к дому митрополита.
Дом действительно выглядел наполовину сгоревшим. Одна часть его была обуглена, стены почернели, а окна зияли пустыми провалами. Несколько людей митрополита, их лица были покрыты копотью, занимались разбором сгоревшей части, готовясь к восстановлению. Среди них Яни увидел Трифилия, который руководил работами.
На его лице читалась усталость и глубокая тревога.
Яни подошёл к Трифилию, который, согнувшись, осматривал обугленные балки.
— Мир дому вашему, отец Трифилий, — произнёс Яни.
Трифилий выпрямился, его лицо, покрытое копотью и усталостью, слегка просветлело при виде Яни. — Яни! Слава Богу, что ты вернулся. Как раз вовремя.
— Что здесь произошло? — спросил Яни, обводя взглядом разрушения. — Хаджи сказал, что был пожар.
Трифилий вздохнул, его плечи поникли. — Да, пожар, Яни. Настоящая беда. Он начался на кухне. Труба, которую мы только недавно сделали, под самой кровлей, треснула. И от вкравшейся в ту трещину искры, покрытая камышом кровля вдруг занялась. Огонь перебросился на покои митрополита, где находились все его вещи, книги и документы. Всё, Яни, всё без остатка погорело.
Яни внимательно слушал, его взгляд изучал руины. — Когда это было? — уточнил он.
— Два дня назад вечером, — ответил Трифилий, — когда митрополит был на вечерней службе в церкви.
— А кто в доме был во время пожара? — продолжал Яни, уже начиная собирать картину произошедшего.
— В доме были два старых работника: Константин Ильин и Георгий Назов, — перечислил Трифилий, — и наша кухарка Елисавета. Да дети Елисаветы во дворе бегали.
— А кто первым пожар увидел? — спросил Яни.
— Елисавета дым учуяла, — ответил Трифилий. — А как из кухни выбежала, так вся крыша уже и занялась огнём.
— А дети? Дети не видели огня? — Яни посмотрел на место, где, по словам Трифилия, играли дети.
Трифилий развёл руками. — Так они там, с другой стороны дома играли, Яни. Наверное, и не видели ничего.
Яни кивнул, его взгляд стал задумчивым. Что-то в этой истории не сходилось.
Яни обошёл сгоревший дом ещё раз, внимательно подмечая каждую деталь. Что-то в рассказе Трифилия не давало ему покоя. Слишком уж "удобно" треснула труба, слишком "полностью" сгорели покои митрополита, и слишком "удачно" дети играли с другой стороны дома. Такие совпадения редко бывают случайными.
Он попросил Трифилия показать ему место, где находилась та самая треснувшая труба. Изучив остатки кладки, Яни приметил, что трещина была необычно ровной, словно сделанной не от времени, а от удара. Он провёл рукой по обугленным балкам, потом опустился на колени, внимательно осматривая землю вокруг. Среди золы и обломков он не заметил никаких необычных следов, за которые можно было бы зацепиться.
Яни направился к кухне, где Елисавета, невысокая, полноватая женщина с добрыми, но сейчас тревожными глазами, хлопотала, убирая остатки копоти.
— Елисавета, — позвал Яни её мягко, чтобы не испугать. — Позвольте задать вам несколько вопросов о том дне.
Женщина выпрямилась, вытирая руки о фартук. — Конечно, Яни. Что вы хотите знать?
— Расскажите мне как всё произошло, — попросил Яни, внимательно глядя ей в глаза. — И особенно, не приходил ли кто-либо к митрополиту перед самым пожаром? Любой, кто мог зайти в дом, прежде чем он ушёл на службу?
Елисавета задумалась, припоминая события того вечера. Её брови нахмурились, она пыталась воскресить в памяти мельчайшие детали.
— Ммм… Да, Яни, — наконец сказала она, её глаза чуть расширились. — Вспомнила! Перед самым пожаром… незадолго до того, как я дым учуяла… приходил дьякон Каллистрат.
Сердце Яни ёкнуло, но он сохранял невозмутимый вид. — Каллистрат? Что он хотел?
— Он хотел поговорить о чём-то с митрополитом, — ответила Елисавета. — Но Его Преосвященство уже ушёл проводить вечернюю службу. Я так ему и сказала. А дьякон… дьякон сказал, что тогда он поговорит с ним после службы, и ушёл. Ну, или я так думала, что он ушёл.
— И после этого? — подтолкнул Яни.
— А после этого я ещё какое-то время крутилась на кухне, убиралась, — продолжала кухарка. — А потом… потом я почувствовала запах дыма. И как выскочила из кухни, так вся крыша уже и занялась огнём. Всё так быстро…
— Спасибо, Елисавета, — сказал Яни. — Вы очень помогли. Можете продолжать свою работу.
Он отошёл от кухни, его мысли уже были заняты следующим шагом. Дьякон Каллистрат нужно узнать, что это за человек. Яни решил расспросить о нем Трифилия.
— Отец Трифилий, — позвал Яни. — А у митрополита есть какой-то… особый служитель? Или кто-то, кто часто бывает при нём, но не живёт в доме?
Трифилий нахмурился, пытаясь вспомнить. — Ну, есть дьякон Каллистрат. Он часто приходит к митрополиту по делам церкви. И певчий, Григорий. А что?
— А что насчёт этого дьякона Каллистрата? — спросил Яни, оборачиваясь к Трифилию. — Как давно он у митрополита?
— О, он служит при нём уже много лет, ещё со времён Крыма, — ответил Трифилий. — Очень преданный человек. Всегда рядом с ним.
Яни почувствовал, как кусочки мозаики начинают складываться. Дьякон Каллистрат. Преданный, всегда рядом. Тот, кто точно знал расписание митрополита и мог спланировать поджог, когда его не будет дома.
— И последнее, отец Трифилий, — сказал Яни, беря Трифилия под локоть — Расскажите мне о дьяконе Каллистрате. Подробно. И особенно, есть ли у него какие-либо враги или, может быть, долги?
Лицо Трифилия выражало полное недоумение. — Враги? Долги? Яни, что ты…
— Просто ответьте, отец. Мне нужны все детали. И мы посмотрим, кто на самом деле устроил этот пожар.
Трифилий, хоть и не понимал до конца хода мыслей Яни, начал рассказывать. И чем больше он говорил, тем яснее становилось, что дьякон Каллистрат, столь "преданный" и "близкий", в последнее время имел некоторые отношения с одним из богатых купцов, недавно прибывших из Крыма и имевших виды на учреждение торговли в Мариуполе.
Яни слушал, и в его глазах снова зажегся тот проницательный огонёк, который так хорошо знал Трифилий. Яни уже знал, кого искать, и он не стал терять времени. Узнав от Трифилия, где можно найди этого дьякона Яни распрощался с Трифилием.
Дьякон Каллистрат был обнаружен в небольшой лавке, где он выбирал свечи, казавшийся совершенно спокойным и благочестивым.
Яни подошёл к нему без приветствий.
— Отец Каллистрат, — начал он тихим, но ледяным тоном, — нам нужно поговорить. О пожаре в доме митрополита.
Дьякон вздрогнул, его лицо побледнело. Он попытался придать себе невозмутимый вид. — О чём вы, Яни? Я и так измучен этой трагедией.
— Не притворяйтесь, — голос Яни стал жёстче. — Мне известно, что незадолго до пожара вы искали митрополита, но вы же прекрасно осведомлены о времени служб и знали, что его дома уже не будет. Так и зачем вы к нему тогда приходили?
Каллистрат побледнел ещё сильнее, его взгляд заметался. Он попытался отступить, но Яни преградил ему путь.
— Послушайте, дьякон, — сказал Яни, и в его голосе зазвучали прежние, суровые нотки янычара. — Не играйте с огнём. Я знаю, что это не случайность. Лучше расскажите мне всё. Сейчас. Или … — Яни многозначительно замолчал.
Каллистрат задрожал. Вид Яни, его пронизывающий взгляд, вызывал у дьякона леденящий душу страх. Он понял, что пойман. Сопротивляться было бесполезно.
Глаза дьякона наполнились слезами, и он начал говорить, слова сыпались с него, как горох. Он рассказал, что к нему обратился Мансур-мурза, могущественный мурза, который остался в Крыму.
— Он… он считал, что митрополит Игнатий увёл от него слишком много христиан, — дрожащим голосом произнёс Каллистрат. — Тех, с кого он собирал мзду, чтобы они жили спокойно, помимо всех прочих налогов, которые греки платили хану. Мурза был в ярости. Он хотел убить митрополита, чтобы показать, что даже здесь, в империи, от него не скрыться.
Каллистрат сжался, его голос перешёл на шёпот. — Он грозил убить моих родителей, которые остались в Крыму, если я откажусь. У меня не было выбора, Яни. Я не мог допустить их смерти. Он заставил меня это сделать… Я не мог поднять руку на митрополита поэтому решил поджечь его дом, чтобы показать Мансур-мурзе, что я пытался, но у меня не получилось. … я бы никогда не согласился, если бы не угроза моей семье!
Яни слушал, его лицо было непроницаемым. Гнев поднялся в его душе, но он подавил его. Мансур-мурза, который преследовал греков даже через границу. И этот несчастный дьякон, сломленный страхом за своих близких.
— Значит, Мансур-мурза, — повторил Яни. — Хорошо.
Слова дьякона о Мансур-мурзе вызвали в нём не только гнев, но и глубокую, почти инстинктивную реакцию. Мансур-мурза был старым знакомым Яни, ещё со времён Крыма, когда Яни был Юсуфом. У него было пару смертельных стычек с этим мурзой, и каждый раз Яни удавалось остаться в живых, оставляя после себя след страха и уважения. Эта связь, эта давняя вражда, была слишком личной, чтобы выносить её на суд.
Яни не повёл Каллистрата к председателю суда. Вместо этого он принял другое решение. Его взгляд, всё ещё жёсткий, остановился на дрожащем дьяконе.
— Ты мне кое-что должен, отец Каллистрат, — произнёс Яни тихим, но властным тоном. — Взамен на то, что я буду молчать о твоём участии в этом поджоге, ты укажешь мне на того купца, который возит товары из Крыма. Того, кто мог быть связан с Мансур-мурзой и привёз тебе от него угрозу и требования.
Облегчение на лице Каллистрата было почти физическим. Он готов был на всё, лишь бы избежать суда и позора.
— Есть такой, Яни, — поспешно ответил дьякон. — Это русский купец Феоктистов Пётр Иванович. Он из Крыма товары возит. У него царская купчая грамота, которая позволяет ему свободно вести торговлю и даже ярлык от хана. Он может свободно передвигаться между Крымом и Россией.
Это была очень важная информация. Яни почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось. Русский купец с ярлыком хана… Свободное передвижение между двумя мирами. Это открывало новое понимание возможностей ханства и таило новые угрозы.
Яни решил пока придержать эту информацию при себе. Она была слишком ценной и потенциально опасной, чтобы делиться ею сразу. Сейчас главное — разобраться с последствиями пожара и строить новую жизнь в Мариуполе. Но в голове Яни уже рождались новые планы, связанные с именем Петра Ивановича Феоктистова. Старая вражда с Мансур-мурзой, казалось, вновь давала о себе знать, но теперь уже на новой земле.
В первую очередь Яни занялся формированием небольшой, но надёжной группы, чьей первостепенной задачей была охрана митрополита Игнатия. После недавнего пожара в его доме безопасность духовного лидера греков стала важнейшим делом. Из числа отобранных, самых доверенных людей, он договорился поселить Евангелиста Юрьева и Саву Тохтамышева непосредственно у митрополита. Они должны были постоянно находиться рядом, помогая по хозяйству и обеспечивая круглосуточную охрану.
Ещё трое избранных должны были попеременно сопровождать митрополита в его поездках по сёлам, где он освящал новые церкви. Эти поездки были важны для укрепления веры и духа переселенцев, но таили в себе и определённые риски в ещё не до конца освоенной степи. Теперь же митрополит будет под надёжной защитой, куда бы ни вёл его путь.
Яни как раз собирался отправиться к председателю суда с разработанным предложением, когда председатель суда Хаджи сам неожиданно вызвал к себе Яни.
Хаджи встретил его с серьёзным выражением лица.
— Яни, как идут ваши дела с расследованием пожара в доме митрополита? — спросил он, не теряя времени на предисловия.
Яни, внутренне довольный тем, что сумел сохранить тайну сделки с Каллистратом, ответил спокойно и убедительно:
— Господин Хаджи, я провёл тщательное расследование. Похоже, это был действительно несчастный случай. Ничего подозрительного я не нашёл. Огонь, по всей видимости, вспыхнул из-за неисправности дымохода, как и предполагалось.
Он добавил, чтобы снять любые сомнения и показать свою заботу:
— Но на всякий случай, и чтобы избежать подобных происшествий в будущем, я предлагаю организовать постоянную охрану митрополита — как дома, так и в его поездках. Его Преосвященство теперь в полной безопасности.
Хаджи кивнул, принимая объяснение Яни, и на его лице появилась удовлетворённая улыбка.
— Благодарю вас, Яни. Это отличная новость. Вы, как всегда, на высоте.
Затем его лицо озарилось искренней радостью, и он понизил голос, словно делясь великой тайной.
— И у меня для вас приятная новость, Яни. Только что пришло решение Азовской губернской канцелярии по делу о бывшем в греческих селениях непослушании к переходу на пожалованные им земли!
Он выдержал драматическую паузу, наблюдая за реакцией Яни.
— Согласно этому решению, «ясновидящая» София для «вечного покаяния» была отправлена в монастырь. А все те, кто агитировал за возвращение в Крым, были преданы в рассмотрение и поучение митрополиту Игнатию.
Хаджи торжествующе посмотрел на Яни.
— Получается, Яни, вы смогли убедить Черткова принять правильное решение. Это огромная победа! Я ему немедленно напишу письмо с благодарностью. Мы добились своего!
Яни внутренне усмехнулся. "Правильное решение" — это мягко сказано. Он лишь напомнил генералу о его "ошибках". Но результат был налицо: его народ будет судить свой суд, а не царский. Это было важным шагом к обретению реальной автономии.
Яни лишь слегка улыбнулся в ответ на восторженные слова Хаджи.
— Только я вас прошу, господин Хаджи, — сказал он ровным, без тени триумфа голосом. — Не надо упоминать меня в вашем письме с благодарностью.
Хаджи недоуменно посмотрел на него. Он ожидал, что Яни будет рад признанию своих заслуг, ведь это была не просто победа, а целое дипломатическое достижение. Но Яни стоял перед ним, невозмутимый, словно и не он только что повернул ход дела одним лишь воспоминанием о нечистой совести генерала.
Пожав плечами, председатель суда, наконец, сдался, решив не допытываться о мотивах. В конце концов, Яни всегда был человеком загадочным, и его методы приносили результат.
— Хорошо, Яни, — сказал Хаджи. — Если вы так хотите. Будет сделано.
И в этой краткой реплике заключалось понимание: Яни работал не ради славы, а ради дела. И чем меньше его имя фигурировало в официальных донесениях, тем, возможно, безопаснее и верно он мог действовать в тени.
Из дневника митрополита Игнатия
Сентября 15 дня 1780 года от рождества Христова, Мариуполь.
Пламя, брат мой, не всегда приходит с гневом.
Иногда оно приходит тихо — как напоминание, как голос, которого не хотел слышать.
Дом мой сгорел.
Семь дней назад, под вечер, когда я был на службе, полыхнул огонь.
Труба, плохо обложенная, дала трещину, искра попала в камыш над головой — и всё вспыхнуло, как воск под солнцем.
Никто не пострадал.
Кроме меня.
Все мои книги, письма, записи, черновики… всё — в пепле, кроме этой тетради, которую я ношу при себе.
Все бумаги, в которых была не только история, но и я сам, — исчезли.
Будто мне сказали: «Теперь ты не писарь, а свидетель. Не хранитель, а слуга настоящего момента.»
А между тем, всего за несколько дней до пожара, — вышло решение губернской канцелярии:
О непослушании греков.
О «ясновидящей» Софии, которую велели отправить в монастырь «на вечное покаяние».
И — о тех, кто говорил вслух то, что многие боятся шептать: о возвращении в Крым…
Теперь этих людей — живых, растерянных, упрямых — вручили мне.
«В рассмотрение и поучение».
Как будто я судья. Как будто я — жрец закона, а не пастырь душ.
Господи, за что Ты положил между мной и моим народом это испытание?
Я знаю: София не ведьма.
Она просто голос боли.
Она увидела не небо, а страх.
А те, кто призывает к бегству — они не враги, а дети, мечущиеся между надеждой и тоской.
Я не могу наказать.
Я не могу заставить.
Но я и не могу отпустить.
И потому — я молюсь.
Господи, если Ты отнял у меня книги — вложи в меня живое слово.
Если Ты попустил этот огонь — пусть он не будет проклятием, а очищением.
Если Ты вручил мне этих колеблющихся — научи их не бояться нового дома.
Может быть, всё это — не кара, а отсечение.
Может, Ты хотел сказать:
«Теперь ты не будешь говорить от бумаг. Будешь говорить от сердца.»
Я стою среди золы — и всё же жив.
Молитва моя — без страниц.
Но я всё ещё здесь.
И пока во мне дыхание — я не позволю, чтобы мой народ разошёлся по ветру.
Сохрани их, Господи. И сохрани меня — не от огня, а от ожесточения.