Отсрочка
У землянки, где воздух уже был напоен влажным весенним запахом, Яни сосредоточенно обтёсывал толстую ветку. В его руках будущий стул обретал форму, и он работал с той же аккуратностью, с какой готовился к бою. Его брат, Феодор, молча помогал ему, подавая нужные инструменты.
Их спокойствие нарушил приближающийся Спирос. Лицо монаха было омрачено, в глазах читалась явная тревога.
— Что случилось, Спирос? Как святой отец наш? «Всё ли в порядке?» —спросил Яни, откладывая своё занятие. Он сразу почувствовал неладное.
Спирос перевёл дух с усилием.
— Яни, к митрополиту приходил адъютант Черткова. Он просил найти тебя. Генерал тебя вызывает.
— Вызывает? — Яни поднял бровь, но сохранил внешнее спокойствие.
— Да, вызывает, — голос Спироса был полон беспокойства. — Не знаю, что он задумал, но это неспроста. Митрополит очень удручён. Говорит, что генерал в гневе из-за нашего отказа селиться на тех землях.
Яни кивнул, словно подтверждая свои давние предчувствия.
— Не волнуйтесь. Всё будет хорошо. — Он протянул руку и ободряюще похлопал Спироса по плечу.
Яни поднялся, отряхнул стружки и направился в землянку. Быстро переодевшись в чистую одежду, он вышел. Ануш стояла у входа с вопросительно тревожным взглядом. Она всё ещё переживала смерть отца и теперь волновалась за Яни.
— Не беспокойся, Ануш, — мягко сказал Яни, слегка улыбнувшись ей, пытаясь успокоить. — Я скоро вернусь.
Он взял свой дорожный посох и вместе со Спиросом отправился в путь к крепости. Дорога была уже не так заснежена, как раньше, воздух стал мягче и по степи гуляла весна.
— Мне стало известно, — начал Яни, когда они отошли подальше от землянок, — что последние несколько дней в крепости оживление. Участилась муштра солдат, она стала более интенсивной. Много разных посыльных передвигается через крепостные ворота. Наверное, что-то готовится. И это связано с нашим отказом заселяться в непригодные места, не иначе.
Спирос печально вздохнул.
— Митрополит очень удручён происходящим. Он боится, что всё это закончится большой бедой. Он говорил, что генерал может пойти на крайние меры. Люди и так на пределе.
Яни слушал его молча. Он знал это. Он видел это отчаяние в глазах переселенцев. И именно поэтому он уже собирался навестить Черткова, но генерал сам позвал его.
Яни вошёл в кабинет Черткова. Генерал сидел за столом, его лицо было задумчивым, но не гневным. Яни учтиво, но с достоинством поклонился, ожидая, что последует за этим вызовом.
Чертков жестом пригласил его сесть, указывая на кресло напротив. Его голос звучал необычно мягко, лишённый привычной командирской резкости.
— Присаживайтесь, Яни. Рад, что вы так быстро откликнулись.
Яни сел, сохраняя невозмутимое выражение лица, но внутренне оставаясь настороже.
— Я хотел с вами поговорить, — продолжил Чертков, подавшись чуть вперёд. — Мне известно, что вы пользуетесь определённым… влиянием среди своих соплеменников. И, что немаловажно, вы человек дела. Вы доказали это, наведя порядок с обозами. Я ценю это.
Яни молчал, ожидая продолжения.
— Я понимаю, что положение ваших людей… бедственно, — голос генерала стал ещё мягче, почти сочувствующим. — Мне докладывают о трудностях, с которыми вы столкнулись. О непригодности земель. О тяготах переселения. Поверьте, я не желаю вам зла. Моё сердце сжимается при мысли о ваших страданиях.
Он сделал паузу, внимательно глядя на Яни.
— Но поймите и меня, Яни. У меня есть приказ. Чёткий приказ Государыни. Я обязан обеспечить расселение христиан на указанных землях. Я не хочу применять силу. Это последнее, к чему я хотел бы прибегать. Кровь… она никому не нужна.
Чертков развёл руками.
— Но мой долг… он обязывает меня исполнить волю Её Величества. Приказ есть приказ. И если люди не согласятся добровольно… мне придётся действовать. Я уверен, вы понимаете, о чём я говорю. Мне необходимо понять, каковы сейчас настроения в вашем народе. Что они намерены делать? Сможем ли мы найти решение, которое устроит всех? Или это будет путь противостояния?
Генерал смотрел на Яни выжидающе, пытаясь прочесть что-то в его спокойных глазах.
Яни слушал генерала внимательно, его спокойствие казалось незыблемым. Когда Чертков закончил, Яни выдержал небольшую паузу, давая понять, что обдумывает свой ответ.
— Господин генерал-поручик, — начал он тихим, но твёрдым голосом, — вы можете не переживать. Всё, что вам сейчас нужно, это выждать. И затянуть время с исполнением приказа.
Чертков вопросительно поднял бровь, в его глазах мелькнул интерес.
— Курьер от митрополита уже на пути в Санкт-Петербург, — спокойно продолжил Яни. — И я уверен, что вскоре вы получите новый приказ. Приказ, который изменит нынешнюю ситуацию.
Он выдержал паузу, позволяя своим словам осесть в сознании генерала.
— Если вы будете сдержаны, — произнёс Яни, глядя прямо в глаза Черткова, — я приложу все усилия, чтобы успокоить переселенцев. Я смогу убедить их подождать. Время всё расставит на свои места. Не надо спешить.
Генерал задумался. В его голове прокручивались слова Гарсеванова, рапорты о неповиновении, угроза бунта. И слова Яни о новом приказе, о выигрыше времени. Два месяца… Да, ему действительно нужно было пару месяцев, чтобы укомплектовать свои силы, получить подкрепление, которое он так настойчиво запрашивал у начальства, и подготовиться к любому развитию событий.
Он тяжело выдохнул, взвешивая все за и против. Риск? Да, но не больший, чем при прямом столкновении. И возможность избежать кровопролития, сохранить свою репутацию.
Наконец, Чертков медленно кивнул.
— Хорошо, Яни, — произнёс он, его голос стал ещё тише. — Я соглашаюсь подождать с исполнением приказа пару месяцев. Но вы должны сдержать своё слово. Если за это время положение не изменится, мне придётся действовать.
— Надеюсь у вас нет оснований сомневаться в моих словах, генерал-поручик, — ответил Яни, и лёгкая тень улыбки скользнула по его лицу. Сделка была заключена.
После встречи с генерал-поручиком Чертковым, где была достигнута хрупкая договорённость о двухмесячной отсрочке, Яни не терял ни минуты. Его путь лежал в монастырь. Ему нужно было срочно передать весть Митрополиту Игнатию, но зная о его болезненном состоянии и загруженности, Яни решил обратиться к его помощнику.
Он нашёл Трифилия в одной из монастырских келий, погружённого в чтение древних рукописей. Лицо Яни было серьёзным, без тени привычной невозмутимости.
— Отец Трифилий, — начал Яни, не тратя время на прелюдии, — мне нужна ваша помощь. Это срочно.
Трифилий, увидев его выражение лица, отложил книгу.
— Что случилось, Яни? Выглядишь встревоженным.
— Я только что от генерал-поручика Черткова, — произнёс Яни. — Вопрос с расселением… его необходимо решить в течение двух месяцев.
Брови Трифилия поползли вверх. "Двух месяцев? Что это значит? Разве Митрополит не договорился о..."
— Он применит силу, отец, — перебил его Яни, голос его звучал глухо. — Чертков ясно дал понять: если за это время не будет иного приказа из Петербурга и переселенцы не согласятся, он использует войска.
Трифилий побледнел.
— Но это же кровопролитие! Митрополит будет в отчаянии!
— Именно поэтому, — настаивал Яни, — вы должны немедленно передать Митрополиту, что времени нет. Каждый день на счету. И ещё… — Яни сделал паузу, принимая важное для себя решение. — Передайте ему: если ему нужна моя помощь, я готов. Готов сделать всё, что в моих силах, чтобы избежать беды. Я знаю этих людей, отец. Я понимаю их отчаяние.
Трифилий внимательно посмотрел на Яни. В его глазах он увидел не просто тревогу, но и глубокую решимость.
— Я передам, Яни, — сказал Трифилий, кивая. — Митрополит будет знать. Спасибо, … храни тебя Бог.
Яни кивнул в ответ и, развернувшись, быстро вышел из кельи. Теперь, когда Чертков отложил решение, а Митрополит был предупреждён, главная тяжесть ложилась на его плечи. Ему предстояло предусмотреть и предотвратить все что могло бы привести к трагедии.
Из дневника митрополита Игнатия
Мая 3 дня 1779 года от рождества Христова, Свято-Николаевский монастырь, устье Самары.
Несколько дней назад пришло письмо от генерала Суворова.
Он пишет с бодрой военной прямотой — будто добрая весть.
Меня, говорит, удостоили…
Бриллиантовым енголпионом.
За «заслуги перед Россией».
Я держал в руках коробочку с этим сияющим знаком — и не мог вымолвить ни слова.
Кто-то рядом сказал: «Владыка, это честь».
А у меня дрогнуло сердце — почему же оно не радуется?
Я не отвергаю награды.
Но я не для неё шёл по степи за караваном переселенцев.
Я не ради неё слышал стоны больных, не ради неё хоронил детей в мёрзлой земле.
И когда меня спрашивали: «Где Бог, владыка?», — я не отвечал «в Санкт-Петербурге».
Сегодня я сел за письмо — не благодарственное, а испрашивающее.
Я написал князю Потемкину — не как придворному, а как единственному, кто, быть может, ещё услышит.
Я просил позволения — приехать, предстать лично, рассказать.
Не об английском золоте и не о турецких крепостях, но — о людях, оставшихся без крова, о братьях моих, умирающих в тишине.
О сёлах, что только на бумаге называются «новыми», а в жизни — лишь утоптанные клочки сырой земли.
Я знаю, он занят. Я знаю, он велик. Но, Господи, вложи в него милость.
Пусть услышит не митрополита с медальоном, а человека, пришедшего с дороги — с пылью, с пеплом, с молитвой.
Я боюсь, что пока раздают награды, умирает главное — память о цели.
Не венец был мне нужен, а хлеб для вдовы.
Не бриллианты, а жильё для тех, кто верил, что мы их не бросим.
Господи, если Ты дал мне этот енголпион — не дай мне обмануться в нём.
Не позволь, чтобы блеск камней затмил боль сердца.
Пусть лучше останется он на груди мёртвого пастыря, чем на совести живого предателя.
И потому я снова пишу.
С поклоном, с мольбой, с горечью и верой.
Пишу, чтобы быть принятым, чтобы быть услышанным.
Время, данное на ожидание нового приказа из Петербурга, казалось, лишь подчёркивало неопределённость.
Некоторые переселенцы, не дожидаясь окончательного решения вопроса о расселении, взяли судьбу в свои руки. С началом весны, почувствовав тепло земли, они самостоятельно нашли удобные места, распахали небольшие участки и начинали обустраиваться. Их землянки сменялись более основательными, хоть и простыми, жилищами, а мотыги и плуги стали их главными инструментами в борьбе за выживание. Они верили в свои силы и в то, что только упорный труд поможет им пустить корни на этой новой, суровой земле.
Другие же, менее решительные или более осторожные, продолжали жить в своих землянках, ожидая дальнейших распоряжений. Их дни проходили в заготовлении припасов на зиму: собирали дикие травы, ловили рыбу в реках, охотились на степную дичь. Надежда на лучшее соседствовала с глухой тревогой.
Тяжелее всего приходилось переселенцам из городов. Неприспособленные к сельской жизни, они страдали больше других. Хотя многие из них были размещены в Екатеринославской городской округе, условия жизни там мало чем отличались от степных. Цеховики и мастеровые, привыкшие к городской суете и ремесленному труду, кое-как сводили концы с концами. Их навыки оказались мало востребованными в этой необжитой глуши. Многие из них, не сумев обжиться в новых условиях и не видя для себя будущего, тихо, под покровом ночи, отправлялись в обратный путь — в Крым.
Таких беглецов пока были единицы, и власти, занятые более масштабными проблемами и ожиданием указаний сверху, предпочитали не реагировать на это. Они были слишком малы, чтобы стать проблемой, но их исчезновение было зловещим предвестником: терпение переселенцев подходило к концу. На горизонте маячила новая зима, и никто не хотел встретить её без крыши над головой и куска хлеба.
Даже известие о подписании самой императрицей Екатериной жалованной грамоты христианам греческого закона, вышедшим из Крыма в Азовскую губернию на поселение, не вызвало той радости, на которую, казалось бы, должны были рассчитывать власти. Весть пришла в лагерь, как очередное обещание, которое не приносило реального облегчения.
Люди слушали о милости монархини, о привилегиях, которые теперь гарантировались их народу, о свободе от налогов на десять лет и о праве беспрепятственно строить церкви. Однако их лица оставались мрачными, а взгляды – уставшими. Главная проблема, которая мучила их изо дня в день, так и оставалась нерешённой: места расселения так и не были установлены.
Какая польза от жалованной грамоты, когда нет земли, которую можно было бы назвать своей? Какая радость от свободы, когда ты вынужден жить в землянке, а твои дети голодают? Обещания оставались лишь словами, пока им не указывали на плодородные земли, пока не давали гарантий, что их труды не будут напрасны. Без земли, без настоящей крыши над головой, все эти привилегии казались лишь насмешкой над их горем. Люди хотели не бумаг, а дома. И пока этого не было, надежда оставалась призрачной.