Мансур-мурза
Вернувшись в Карасубазар, Яни и Костас сразу начали расспросы. Вскоре они узнали, что Мансур-мурзы в городе не было. Это означало, что он, скорее всего, находился в своём йорте — усадьбе за городом.
Дорога туда была недолгой. К вечеру, когда солнце уже клонилось к горизонту, друзья увидели его владения.
Усадьба Мансур-мурзы раскинулась на пологом склоне, между тёплыми холмами и родниковыми оврагами у реки Биюк-Карасу, в местечке, которое татары называли Ташлык — «каменное русло». От дороги, ведущей из Карасубазара, йорт был едва виден — скрыт за рядами тутовых деревьев и высокими тополями, чьи кроны шептались даже в безветренную погоду.
Яни и Костас спешили, зная, что время — их самый ценный ресурс. Вскоре они достигли каменной гряды, откуда открывался вид на усадьбу. Друзья спешились, спрятали лошадей за камнями, чтобы их никто не заметил. Сами же взобрались на гряду и, притаившись, начали наблюдать за тем, что происходит в йорте.
Солнце садилось, переливая небеса алыми и оранжевыми цветами, но им было не до красот природы. Каждый шорох, каждое движение внизу было предметом их пристального внимания. Им нужно было найти слабое место Мансур-мурзы, чтобы застать его врасплох.
Дорога к йорту шла через сторожевые ворота, украшенные коваными петлями и железными шипами. За воротами — внутренний двор, вымощенный плоским камнем. Вдоль стен – длинные навесы, под которыми стояли сундуки, тележки; висели седла, бурдюки с вином и оружие. Здесь сидели всадники, слуги, дервиши-скитальцы, которых мурза принимал по обету.
Главный дом — двухэтажный, белёный известью, с резными деревянными балконами. На втором этаже — женские покои, окна которых выходили в закрытый сад с гранатовыми деревьями. Внутри — толстые ковры, подушки, медные лампы и кованые жаровни, в которых пахли шафран и старое дерево.
В глубине усадьбы — тайный внутренний дворик, куда допускались лишь приближённые мурзы. Там стоял низкий мраморный фонтан и пару скамеек из белого камня. Там мурза любил принимать гонцов и вести разговоры, подливая в фарфоровые пиалы густой кофе и щёлкая виноградины с серебряного блюда.
На склоне за домом паслись чёрные овцы и арабские лошади. Их сторожили мальчики в тюбетейках, гонявшие птиц и следившие, чтобы никто не прошёл к амбару, где хранились мешки с зерном, ячменём и порохом — запас на случай войны или тайной сделки.
У мурзы была личная чайхана, устроенная на софе под навесом. Там — низкий столик, ковры с Бухары, резной кальян с янтарным мундштуком. Здесь собирались беи, мурзы, странные турки из Каффы.
За йортом начинался сад камней, по которому стекал ручей. На его берегу стояла молельня, выложенная из светлого камня. Здесь Мансур-мурза совершал намазы. Он верил, что душа правителя должна быть тенью гор — и эхом в степи.
Костас, лёжа рядом с Яни, прошептал.
— И какой у нас план? Как к нему подобраться незамеченными?
Яни, не отрывая взгляда от усадьбы, указал рукой.
— Видишь тот сад камней? А в нём маленькая мечеть-молельня? Вот там мы и сможем с ним поговорить «тет-а-тет», как говорят французы.
Он сделал паузу, обдумывая детали.
— Я надеюсь, что он, в отличие от нас, верующий мусульманин и совершает вечерний иша-намаз. Поэтому нам надо в вечерних сумерках попасть в эту мечеть.
План был рискованным, но это был единственный шанс застать Мансур-мурзу одного и без охраны. Яни знал, что молитва — это святое для верующего, и именно в этот момент он будет наиболее уязвим.
Как только солнце скрылось за холмами и сгустились сумерки, Яни и Костас набросили на себя заранее припасённые плащи. Незаметно спустившись с каменной гряды, они бесшумно пробрались к стене сада, за которой находилась молельня. Преодолеть невысокую каменную стену им не составило труда.
Молельня Мансур-мурзы стояла на краю сада, где начинался склон к источнику. Она была выложена из светлого известняка, с лёгкой аркой над входом и резной деревянной дверью, потемневшей от ветров и молитв. Маленькое окно с решёткой выходило на восток — так, чтобы первый луч зари освещал молитвенный ковёр, лежащий строго по линии киблы.
Короткая перебежка, и они скрылись за дверью мечети Мансур-мурзы.
Внутри — тишина, пахнущая камнем, старым деревом и ладаном. Стены не были расписаны — только неглубокая ниша-михраб с выбитым в камне стихом из суры «Свет»:
«Аллах — свет небес и земли…»
Под михрабом — узкий выступ, выложенный мрамором, на котором стоял сосуд с водой, привезённой когда-то из Зинджирали-медресе в Бахчисарае. По бокам — две бронзовые лампады, в которых каждую ночь горело масло с ароматом мяты и шафрана. Потолок — деревянный, со следами времени, но между балками — тонкая резьба по ореху: переплетение тюльпанов и полумесяцев.
На полу — два ковра: один персидский, принесённый мурзе в дар от бухарского посла, второй — плотный крымский, затоптанный пятками молитв. У входа — деревянная скамейка, на которой мурза иногда сидел в одиночестве после утреннего намаза. Ни икон, ни украшений. Только тишина и спокойствие.
Яни, скользнул вдоль стены — к левому углу от михраба. Там он замер — прилёг, как вещь, как тень, вдавив себя в глину и полог бурки.
Костас, тихо поднялся на балку под потолком, ухватившись за стропила. Он лежал над входом, словно волк на ветке, и только редкое, вымеренное дыхание выдавало в нём живого.
Ждать пришлось не долго. Прошло совсем не много времени, когда послышались шаги снаружи. Кто-то подошёл. Постоял. Скрипнула дверь и в молельню вошёл человек. Один. Плащ. Феска. Пахло табаком и лошадиным потом.
Это был Мансур-мурза.
Как только он сделал шаг внутрь и дверь закрылась за ним, сверху, из темноты, на него обрушился Костас. В тот же самый момент из своего укрытия выскочил Яни.
Несколько точно слаженных движений, и Мансур-мурза, не успев даже пикнуть, оказался на полу. С кляпом во рту и связанными за спиной руками, он сидел на коленях, с трудом переводя дыхание.
Костас стоял сзади, его лицо, скрытое капюшоном, было неразличимо в полумраке молельни. Яни же, напротив, присел перед мурзой, сбросил свой капюшон и внимательно вглядывался в его лицо. Мансур-мурза, дико вращая глазами, сопел, мотал головой, пытаясь выплюнуть кляп. Он не мог понять, кто эти люди и что им нужно. Он смотрел на Яни, но не мог его вспомнить.
Яни достал небольшой кинжал, с которым он никогда не расставался. Приставив острый клинок к горлу мурзы, он заговорил тихим, но угрожающим голосом.
— Надеюсь, уважаемый Мансур-мурза, вы понимаете, что ваша жизнь зависит от того, получится ли у нас разговор или нет? Любое громко сказанное слово станет последним в вашей жизни.
Мурза, с дикой яростью во взгляде, уставился на Яни. Но когда холодный клинок коснулся его горла, он сглотнул и, закрыв глаза, кивнул, соглашаясь. Яни, не убирая кинжала, вытащил кляп изо рта мурзы.
— Теперь расскажите, кто и как сообщает вам о прибытии шхуны в Каффу с зерном для отрядов Халим-Гирея? — спросил Яни, его слова прозвучали холодно.
— Мне ничего неизвестно об этом, вас обманули, — ответил Мансур-мурза, пытаясь сохранить надменность.
— Понятно, — спокойно сказал Яни. — Тогда мы сообщим Халим-Гирею, что часть товаров со шхуны он сможет найти в йорте уважаемого Мансур-мурзы. Думаю, как он поступит с вором, мне вам объяснять не надо.
В глазах мурзы проскользнула искра страха. Она не осталась незамеченной для Яни, и он продолжил, склонившись ближе.
— Мы доставим вас к досточтимому Халим-Гирею и покажем ему мешки, которые вы продаёте. Точно такие же, как те, в которых русские поставляют ему зерно. Так что вы можете нас не бояться.
С этими словами Яни убрал кинжал от горла мурзы, добавив:
— Конечно, при условии, что вы не будете звать на помощь.
Воцарилось молчание. Мансур-мурза тяжело дышал, обдумывая своё положение. Он был в ловушке.
Яни не стал ждать, пока мурза оправится от шока. Он решил ускорить процесс принятия решения.
— У вас простой выбор, — прервал он молчание. — Или вы нам рассказываете всё о своих связях с русскими, и мы забываем о нашей встрече навсегда… или мы везём вас к Халим-Гирею.
Мансур-мурза тяжело сглотнул. Он понимал, что слова Яни — не пустая угроза. Раскрытие его тайных махинаций перед Халим-Гиреем было бы для него верной смертью.
— Мне мало что известно, — начал мурза сдавленным голосом. — Уважаемый Халим-Гирей познакомил меня с одним русским офицером из Керчи, который тайно его посетил. Этот офицер сказал, что мне надо принимать и доставлять грузы Халим-Гирею из Каффы. Клянусь, это всё, что мне известно.
— Как имя офицера и как он сообщает, когда груз прибывает в Каффу? — спросил Яни, не веря его словам до конца.
— Имени его я не знаю, — ответил мурза. — Я получаю от него письма.
— Где эти письма? — голос Яни стал жёстче, словно удар кнута.
— Я их сжигаю, как просил офицер, — ответил мурза, стараясь выглядеть правдиво.
— Вы не похожи на глупого человека, — возразил Яни. — Вы их сохраняете, чтобы потом можно было взять за них деньги с офицера. Я могу читать ваши мысли.
Мурза вздрогнул. Он понимал, что Яни видит его насквозь, скрывать что-либо бесполезно. В его глазах читалась паника.
— Там, под плитой, — прохрипел мурза, указывая глазами на левый угол михраба. — Есть тайник. Кольцо под ковром.
Яни поднялся, и в тот же миг мурза ощутил на горле острое лезвие кинжала, которое приставил Костас.
Яни внимательно осмотрел указанное место. Там, свете уходящего дня, проникавшего через окно, он увидел плотно подогнанные плиты, и одна из них чуть отличалась по цвету — сероватая, словно немного новее. Когда он осторожно наступил на неё, звук под ногой отдал пустотой.
Откинув ковёр, Яне понял, что пол состоит из плотно подогнанных мраморных плит. Осторожно постучав, он почувствовал, что они не толстые, декоративные, а под одной из них пустота. Пробежав пальцами по краям, нащупал щель, в которую могло пролезть лезвие ножа. Воспользовавшись кинжалом, он приподнял плиту, под которой, как и сказал мурза, находился тайник. В тайнике стоял небольшой сундучок, который можно было открыть, не вытаскивая. На дне лежали различные золотые украшения, кольца и монеты, а поверх них были разбросаны несколько свёрнутых писем.
В сгущающихся сумерках Яни смог быстро просмотреть их. Взяв одно из писем, он показал его мурзе, который кивнул в знак согласия. Яни закрыл сундучок, опустил плиту и снова накрыл кольцо ковром.
Вернувшись к Мансур-мурзе, Яни снова вставил ему в рот кляп. Костас, который всё это время стоял сзади, молча завязал мурзе повязку на глазах. Оставлять его в молельне было неблагоразумно — его могли найти раньше времени. Нужно было такое место, где его не найдут до самого утра.
Наблюдая за йортом, Яни заметил одинокое дерево, которое росло за молельней, вне прямой видимости с основного двора. Костас, взвалив мурзу себе на плечи, тихо последовал за Яни к этому дереву и прочно привязал его двумя заранее приготовленными кожаными ремнями. Всё это друзья проделали бесшумно, не проронив ни слова.
Главная цель —добыть письменные доказательства помощи русских Халим-Гирею — была достигнута. При этом Костас в случае, если Мансур-мурза смог бы его описать, не мог быть опознан ни в лицо, ни по голосу.
Под покровом ночи Яни и Костас незаметно добрались до своих лошадей, спрятанных за каменной грядой, и, ещё до рассвета, вернулись в Карасубазар.
Утро в Карасубазаре наступало медленно, как человек, не желающий вставать. Сначала поднимался лёгкий пар над заросшими садами — не дым, не туман, а тёплое дыхание земли, которую перестали копать человеческие руки. Петухи кричали вяло, без слушателей. В узких улочках под стенами армянских и греческих домов больше не слышно было ни топота детей, ни шелеста утренних молитв, ни запаха дрожжевого теста из подвалов.
На базарной площади, где некогда шептались продавцы тканей и спорили рыночные женщины, теперь бродили только собаки да пара татарских подростков в поисках чего-нибудь из брошенного. Застывшие ставни, следы крестов на побелке, пустые кувшины в оконных нишах — всё говорило о том, что кто-то ушёл навсегда, но оставил тень.
Яни и Костас уже спокойно, в движении и звуках просыпающегося города, ведя за поводья лошадей подошли к дому родителей Костас. Стряхнув пыль с одежды и умывшись, они сели за стол. Мать Костаса уже приготовила для них завтрак. Расспросов не было, родители Костаса понимали кому служит Костас и вопросов не задавали. Быстро позавтракав, Костас вставая бросил Яни.
— Я к Ахмед-эфенди, а ты пока отдохни. Думаю, нам предстоит ещё одна скачка.
У Ахмед-эфенди Али не стал ходить вокруг да около, а сразу выложил на стол свёрнутое письмо, которое они с Яни изъяли у Мансур-мурзы.
Али-ага развернул письмо и начал читать его медленно, стараясь понять прочитанное.
"Покорно сообщаю, что та шхуна, о которой мы договаривались, благополучно прибыла в назначенное место. Гостеприимство местных вод встретило её без затруднений, и старый знакомец, что заведует таможней, по-прежнему благоволит молчанием.
Все предметы, о которых мне напомнил через вас Х., собраны, тщательно упакованы и будут погружены на ту же шхуну, как только утихнет сегодняшний ветер. Думаю, на исходе третьего дня всё будет готово.
По расчётам, шхуна может показаться в районе знакомого берега через пять суток, если море будет, как ныне, благорасположено. Человек, которому Вы доверяете, получит от капитана свёрток со знакомым вам символом — это будет ещё одним подтверждением нашего расположения к Х.
Прошу быть осмотрительным: долгое ожидание — не всегда враг, но излишняя поспешность — всегда подруга сомнения.
С неизменной признательностью и добрым намерением —
Ваш Д.
Из того места, где ветер знает меньше слов, чем люди."
Ахмед-эфенди слушал внимательно, его лицо становилось всё мрачнее. Он не мог поверить, что русские так открыто играют против хана.
— Али, это… слишком прямо, — сказал он. — Это может быть обман, чтобы обвинить нас в желании внести раздор в ханстве.
— Эфенди, это не всё, — возразил Али-ага. — Это письмо — лишь часть их заговора. Русские не только снабжают отряды Халим-Гирея оружием, но и зерном, которое было предназначено для христианских переселенцев из нашего Крыма. Они используют его, чтобы финансировать восстание против хана.
— У меня есть свидетели, — продолжил Али-ага. — Люди, которые могут подтвердить, что зерно, оплаченное для голодающих, разгружается в Каффе и попадает к Мансур-мурзе, а затем к Халим-Гирею.
Сомнения Ахмед-эфенди рассеялись. Это было слишком продуманно, чтобы быть просто обманом. Он понимал, что у него на руках мощное оружие против русского влияния и он принял решение.
— Али, ты должен немедленно отправиться к хану в Бахчисарай, — приказал он. — Как мой официальный представитель, ты донесёшь Шагин-Гирею о двойной игре русских. Пусть он сам решает, как ему поступить с этими сведениями. Но он должен знать, что его "друзья" предают его.
Али-ага понимал, что эта миссия будет рискованной, но соглашался с Ахмед-эфенди. Им надо было вернуть влияние Порты в Крыму.
Вернувшись домой, Костас рассказал Яни о приказе Ахмед-эфенди ехать в Бахчисарай и лично доложить хану обо всём, что они узнали. Яни понимал, что его миссия в Крыму завершена. Всё, что ему было нужно, он уже выяснил. Дома его ждали Ануш и сын. Он твёрдо решил ехать с Костасом.
Яни уверенно посмотрел на Костаса.
— Теперь начинается самое сложное. Ты пойдёшь к хану. Будь осторожен,
Костас положил руку на плечо Яни.
— Я буду. А ты куда?
— Мой путь лежит к Веселецкому. — ответил Яни — Мне нужно сохранить его спокойствие чтобы он ничего не заподозрил. Ведь хан после встречи с тобой будут иметь разговор с министром.
— И что ты ему скажешь? Он ведь ждёт результатов твоей миссии. — спросил Костас
Яни с удивлением посмотрел на Костаса
— Скажу правду, но не всю. Объясню, что найти тех греков невозможно. Что они разъехались по всей Европе. Так оно и есть на самом деле, если подумать. Это будет выглядеть логично и не вызовет подозрений.
— Хороший ход. Он увидит в тебе лишь разочарованного купца, который не справился с задачей. А тем временем мы нанесём свой удар.
— Именно. Имей в виду, Костас, после твоей встречи с ханом Веселецкий может понять, что это ты принёс нехорошие новости для него. Держись уверенно, будь готов ко всему.
— Я не боюсь. Теперь, когда у нас есть письмо, правда на нашей стороне.