Не все зло — враждебно
Зима оказалась для греческих переселенцев вновь невероятно тяжёлой. После опустошительного нашествия саранчи, уничтожившей почти все посевы, люди надеялись на помощь со стороны властей. Однако письма, направленные Комиссией по переселению греков в губернскую канцелярию, оставались без ответа. Обещанного продовольствия либо не доставляли, либо его было крайне недостаточно.
Наступили январь, февраль, март и апрель, и с каждым днём ситуация становилась всё более отчаянной. В селениях и даже в самом зарождающемся Мариуполе начался настоящий голод. Рапорты Комиссии о поселении выведенных из Крыма христиан и представления прокурора Азовской губернской канцелярии ясно свидетельствовали о бедственном положении. Люди страдали, запасы иссякали, и перспективы на будущее выглядели мрачно.
Холод и голод стали жестоким испытанием для переселенцев. Но даже в этих условиях, когда отчаяние стучалось в каждую дверь, греки продолжали цепляться за жизнь, проявляя своё врождённое упорство и стойкость. Они пережили Крым, пережили тяжёлый путь, и теперь им предстояло пережить и эту голодную зиму, надеясь на наступление весны и лучшие времена.
С приходом февраля, когда голод в Мариупольском уезде стал невыносимым, Хаджи вызвал Яни к себе. Лицо председателя суда было мрачнее тучи, и в его глазах читалась глубокая тревога.
— Яни, — начал Хаджи, едва Яни переступил порог его кабинета. Он не стал ждать, пока Яни сядет. — Ситуация с продовольствием становится критической. Тысячи людей голодают, письма в губернскую канцелярию остаются без ответа.
Он сжал кулаки, поставив их на стол. — Я прошу тебя, Яни, разберись, в чём проблема с поставками продовольствия. Почему оно не доходит до наших людей? Я доверяю тебе это дело, потому что знаю, ты не успокоишься, пока не докопаешься до истины. У тебя есть мои полномочия, пользуйся ими как посчитаешь нужным.
Яни кивнул. Он видел состояние своего народа, бледные лица женщин в Мариуполе. Эта дело была не просто поручением, а долгом.
— Я займусь этим немедленно, господин Хаджи, — ответил Яни. — От кого зависят эти поставки? С кого начинать?
Хаджи поднял взгляд, в его глазах блеснула искра негодования. — В основном, от Азовской губернской канцелярии. Они должны были обеспечить продовольствие. Но что-то явно идёт не так. Ходят слухи… разные слухи.
Он развёл руками. — Начинай с того, что считаешь нужным. С кого угодно. Иди к чиновникам, к поставщикам, куда угодно. Просто найди причину. Наши люди не могут больше ждать.
Яни ещё раз кивнул, его лицо стало непроницаемым. Он знал, что расследование будет непростым, и что ему, вероятно, придётся столкнуться с чьей-то недобросовестностью, а то и с откровенным злом.
— Я постараюсь выяснить в чем проблема, господин Хаджи, — сказал Яни.
С этими словами Яни встал, развернулся и покинул кабинет.
Яни знал, с кого начинать. Распределение провианта находилось в ведении подпоручика Статопула, и именно к нему Яни направился в первую очередь. Он нашёл Статопула в его скромном кабинете, заваленном бумагами и картами. Подпоручик, невысокий, жилистый мужчина с усталыми глазами, поднял взгляд от документов, когда Яни вошёл.
— Подпоручик Статопул, — обратился к нему Яни. — Я по поручению председателя суда Хаджи. Нужно разобраться с поставками продовольствия.
Статопул устало вздохнув, махнул рукой указывая на стул. — Садитесь, Яни. Я ждал, что кто-то этим займётся. Ситуация… она очень плоха.
Он потёр лоб.
— Недопоставки начались ещё в сентябре. Сначала мы думали, задержки, обычное дело. Но потом стало ясно, что это не случайность, не единичный случай. Это стало системой.
Голос Статопула окреп, в нём появилась нотка возмущения. — Когда стало очевидно, что наши люди голодают, рапорты нашей комиссии о том, что переселенцы голодают шли один за другим. Восьмого января, двадцать второго января, двадцать пятого января… Мы писали каждый раз, как только становилось ясно, что продовольствие не приходит. Все они, без исключения, шли в Азовскую губернскую канцелярию.
Он посмотрел на Яни, в его глазах читалась горечь. — И все остались без ответа. Ни единой реакции. Ни слова. Люди голодают, Яни, а там, кажется, никому нет дела.
Яни слушал внимательно, в его голове уже складывалась картина бездействия и, возможно, злого умысла.
— А откуда вы получаете провиант, и кто его поставляет? — спросил Яни, пытаясь собрать все части головоломки.
Статопул пожал плечами.
— Из разных мест, но в основном из Захарьевской крепости и Таганрога от купца Угрюмова. Там большие продовольственные склады, должны быть, я так думаю, где, наверное, разные купцы свой товар держат. — В его голосе прозвучало сомнение, будто он и сам не верил в слова, которые произносил.
Яни внимательно выслушал подпоручика Статопула. Информация была скудной, но давала отправную точку. Захарьевская крепость и Таганрог – два основных источника поставки продовольствия от купца Угрюмова. Однако слова Статопула о "больших продовольственных складах", которые "должны быть", заронили сомнения у Яни.
— Благодарю вас, подпоручик, — произнёс твёрдо Яни. — Вы очень помогли.
Он решил выехать на рассвете. Его путь будет лежать в Таганрог, к тем самым складам. Именно там, он чувствовал, скрывался ключ к разгадке этой голодной зимы.
Прибыв в Таганрог, Яни не терял времени. Он знал, что ключ к разгадке голода в Мариуполе кроется на продовольственных складах. С его природным чутьём и опытом, он быстро нашёл канцеляриста, ответственного за отгрузки провианта со склада.
Канцелярист, человек с припухшим лицом и бегающими глазами, поначалу был насторожен, но Яни знал, как найти подход. Он предложил ему деньги – не слишком много, чтобы вызвать подозрения, но достаточно, чтобы пробудить алчность.
— Мне нужно кое-что прояснить по поставкам, — небрежно обронил Яни, показывая несколько денежных банкнот, — меня интересуют товары купца Угрюмова. Кто их оплачивает и куда они отправляются? Просто для отчётности.
Канцелярист, ничего не подозревая, жадно воззрился на деньги. Для него это была просто рутинная информация, а тут ещё и лёгкий заработок. Он с готовностью заговорил.
— А, Угрюмов! — оживился он, потирая руки. — Его мешки с зерном... Они оплачиваются напрямую из казённой палатой, господин. Огромные партии.
Яни напрягся, стараясь не выдать своего волнения.
— Отгружаются, значит, в Мариуполь, — продолжил канцелярист и подумав добавил — … а ещё и на голландскую шхуну в Керчь.
— Хм, в Керчь? – Яни позволил себе лёгкое удивление.
— Именно, — кивнул канцелярист, довольный своей осведомлённостью. — Регулярно раз в месяц, большой объём.
Это всё, что нужно было знать Яни. Картина складывалась: продовольствие, предназначенное для голодающих греков, оплачиваемое казённой палатой, частично отгружалось в Мариуполь, а частично – в Керчь, откуда оно, скорее всего, направлялось в Крымское ханство.
— А как вы знаете какие мешки отправлять в Мариуполь, а какие в Керчь? — задал последний вопрос Яни.
— Так очень просто — удивился канцелярист — на мешке есть номер и Михайловский, поверенный Угрюмова, сам рисует букву «К» в конце номера на тех мешках, которые надо грузить на шхуну.
Яни поблагодарил канцеляриста, его лицо не выдавало бури, что поднялась внутри. Все стало предельно ясно.
Информация, полученная от канцеляриста, была слишком серьёзной, чтобы её скрывать. Яни направился прямиком к прокурору Азовской губернии, Михаилу Ивановичу Карабьину, с намерением рассказать всё, что узнал о схеме с продовольствием.
Карабьин, человек уже немолодой и умудрённый опытом, встретил Яни в своём кабинете. Он внимательно выслушал рассказ о товарах Угрюмова, оплачиваемых казённой палатой, и о партиях зерна, уходящих в Керчь. К удивлению, Яни, прокурор ничуть не удивился. В его глазах читалась не новость, а скорее усталая обречённость.
— Уважаемый Яни, — начал Карабьин, вздохнув. — Я уже писал в Азовскую канцелярию.
Он откинулся на спинку кресла, собираясь с мыслями. — Я требовал объяснений с секретаря Зиновьева — почему рапорты о голоде были проигнорированы. Я предлагал отказаться от услуг поставщика Угрюмова и выдать продовольствие деньгами, или найти другого, более надёжного поставщика. А главное, я требовал доложить об этом безобразии самому князю Потёмкину и генерал-прокурору Вяземскому.
Прокурор покачал головой. — И что вы думаете, я получил в ответ?
Он горько усмехнулся. — Мне ответили, что все три рапорта были получены, зарегистрированы и имели резолюции, поэтому секретарь Зиновьев, видите ли, не виноват. А причины задержек, якобы, были «законными» и изложены поверенным Угрюмова — неким Михайловским.
Карабьин побарабанил пальцами по столу. — Более того, мне напомнили, что сам Потёмкин лично назначил Угрюмова поставщиком, и большая часть продовольствия уже была доставлена, поэтому отказывать этому купцу, мол, никто не будет.
Прокурор посмотрел на Яни, в его взгляде читалась безысходность. — А в самом конце… мне был объявлен мягкий выговор. Попросили впредь не использовать приказы, а действовать согласованно с губернатором.
Яни слушал, и картина становилась всё более ясной. За поставками стояли очень высокие покровители, и даже прокурор не мог пробиться сквозь эту стену коррупции и круговой поруки. Имя Потёмкина, произнесённое как щит, объясняло многое.
— Поймите, уважаемый молодой человек, — продолжил прокурор Карабьин, его голос стал ещё тише, почти доверительным, словно он делился глубокой, но горькой истиной. Он посмотрел на Яни с усталой мудростью. — Россия империя, это её суть, которая была заложена много веков назад.
Карабьин сделал паузу, обводя рукой пространство, словно говоря обо всём необъятном государстве.
— И, если эту суть, так сказать стержень централизованной, непоколебимой власти — вынуть из неё, империя рухнет.
Он покачал головой, в его взгляде читалась печаль.
— А вынуть этот стержень невозможно, Яни. Народ не имеет представления, как жить по-другому. Он привык, что им управляют сверху, что решения принимаются за него. Любая попытка изменить это приведёт к хаосу и разрушению. Таков удел любой империи.
Яни слушал, его лицо оставалось непроницаемым. Слова прокурора были тяжёлыми, но он чувствовал в них правду. Это была не просто коррупция, а глубоко укоренившаяся система, которую невозможно было сломать одним ударом.
Карабьин тяжело вздохнув заключил.
— Не все зло — враждебно. Иногда оно — системно. Смазано печатями, оправдано милостью и прикрыто величием.
С тяжёлым сердцем вернулся Яни из Таганрога. Дорога назад казалась дольше и тяжелее, чем путь туда, а бескрайняя степь, обычно вселявшая чувство свободы, теперь давила своей монотонностью. Слова прокурора Карабьина о "стержне империи" эхом отдавались в голове, перемешиваясь с образом голодающих греков и зловещими сведениями о корабле, уходящем в Керчь.
Он сразу направился к Хаджи. Председатель суда встретил его с вопросительным взглядом. Яни, не скрывая разочарования, выложил всё как есть. Он рассказал о канцеляристе, о платежах из казённой палаты, о зерне Угрюмова, уходящем в Керчь. Затем поведал о своём разговоре с прокурором Карабьиным, о его бесполезных рапортах и о том, как высоко, до самого Потёмкина, тянутся нити этой коррупционной паутины.
Закончив, Яни опустил голову, тяжело вздохнув.
— Господин председатель, — произнёс он, и в его голосе впервые за долгое время послышались нотки горечи и усталости. — Я должен признаться вам в своём бессилии. Я не вижу, как можно решить эту проблему. Против нас стоит не просто воровство, а целая система, которая, как сказал прокурор, смазана печатями, оправдана милостью и прикрыта величием. Я не знаю, что ещё можно сделать. Наши люди голодают, а я… я не могу им помочь.
Он посмотрел на Хаджи, в его глазах читалось искреннее отчаяние.
Вернувшись домой, Яни был сломлен. Тяжёлый груз бессилия давил на него, и он не мог скрыть своей боли от Ануш. Он рассказал ей о разговоре с прокурором, о невидимой, но несокрушимой стене, которую воздвигла Империя против нужд своего народа.
Ануш слушала внимательно, её лицо выражало сочувствие. Когда Яни закончил, она нежно погладила его по руке.
— Яни, мой дорогой, — тихо произнесла она. — Так устроен наш мир. Во всех империях есть воровство и несправедливость. Люди всегда страдали от этого. Мы должны с этим смириться и рассчитывать только на себя. Мы выжили в Крыму, мы выживем и здесь.
Но Яни покачал головой, его глаза горели.
— Я не могу смириться, Ануш. Я не могу закрыть на это глаза, когда наши люди голодают. Это съест меня изнутри.
Он подошёл к столу, где лежали газеты, привезённые из столицы. — Я читал в «Gazette de Leyde», что в Америке... они отказались подчиняться Великой Британии. Провозгласили свою независимость.
Яни взял газету, его голос наполнился страстью.
— В ней записано, что все люди созданы равными и наделены своим Творцом определёнными неотчуждаемыми правами, среди которых — право на жизнь, свободу и стремление к счастью. И что для обеспечения этих прав люди создают правительства, чья справедливая власть основывается на согласии управляемых. А если какое-либо правительство становится разрушительным для этих целей, то народ имеет право изменить или упразднить его и установить новое правительство, основывающееся на таких принципах и организующее его власть в таких формах, которые, по мнению этого народа, наилучшим образом обеспечат его безопасность и счастье.
Яни посмотрел на Ануш, в его глазах пылал огонь. — Они не смирились, Ануш. Почему должны смиряться мы?
Ануш слушала его слова, и на её лице отразилась глубокая печаль. Она посмотрела на Яни, затем обвела взглядом скромное убранство их дома, словно пытаясь показать ему правду мира, в котором они жили.
— Яни, — ответила она тихо, с горечью в голосе. — Ты посмотри вокруг, в каком состоянии наш народ. Мы практически безграмотны, и живём одной-единственной мыслью — как не умереть с голода. Мы строим церкви, а при церквях — школы, чтобы хоть как-то научить детей читать. Разве можно в таких условиях говорить о какой-то независимости?
Она покачала головой, её взгляд стал укоризненным. — Империя создала Греческий суд, вроде как вот вам свобода и независимость, а на деле? Городовые и смотрители практически все из империи. Они лишь исполнители её воли, а не защитники нас. И как расправляются с возмутителями спокойствия, ты знаешь лучше меня. За одну мысль о независимости можно лишиться всего.
Ануш подошла к нему, обняла, стараясь успокоить его пылающую душу.
— Давай лучше съездим в Ени-Сала, Яни. Узнаем, как там родители. Думаю, им сейчас очень тяжело. Мы нужны им.
Её слова, полные прагматизма и заботы о близких, были холодным душем для пылких мечтаний Яни. Он видел её правоту, но смириться с ней было невыносимо.