Ожидание и надежда на будущее
Дни летели быстро. Отсрочка, выторгованная Яни у генерал-поручика Черткова, дарила лишь хрупкую передышку, но в сердцах некоторых она разжигала новые надежды. Для Яни эта надежда носила имя Ануш. После смерти Оганеса, когда девушка осталась под их защитой, их близость росла с каждым днём. Яни замечал, как её глаза задерживаются на нём дольше обычного, как лёгкая улыбка трогает её губы, когда он шутит. И его собственное сердце отзывалось на это.
Однажды вечером, когда солнце уже почти скрылось за степным горизонтом, облекая небо в нежные оттенки зари, Яни и Ануш сидели у костра. Остальные уже разошлись по землянкам, оставив их наедине с шелестом едва пробивающейся травы и стрёкотом первых сверчков.
Яни долго молчал, вороша длинной веткой тлеющие угли. Наконец, он повернул голову и взглянул на Ануш, чьё лицо было озарено мягким светом костра.
— Ануш, — начал он, и собственный голос показался ему непривычно хриплым. — Мне нужно сказать тебе кое-что.
Девушка подняла на него свои большие, тревожные глаза.
— Я… — Яни сглотнул, чувствуя, как непривычное волнение сковывает его обычно уверенные слова. Он, человек, который не боялся ни пули, ни сабли, теперь едва находил слова. — Я… с тех пор, как ты здесь, рядом… Моя жизнь изменилась. Ты… ты стала для меня… очень дорога.
Он глубоко вздохнул, собираясь с духом.
— Я люблю тебя, Ануш.
Наступила тишина. Ануш не двинулась, лишь её взгляд стал шире, а по щекам медленно потекли слёзы. Это были слёзы не горя, а внезапно нахлынувшей радости, такой сильной и чистой.
Наконец, она произнесла едва слышным голосом:
— Яни… я… я тоже… Я тоже полюбила тебя.
Яни протянул к ней руку, и она вложила свою ладонь в его. Он крепко сжал её пальцы. На лицах обоих появилась лёгкая, счастливая улыбка. На несколько мгновений мир вокруг них исчез, оставив только их двоих под необъятным небом.
Но суровая жизнь не позволяла забыть о себе надолго. Неопределённость, нависшая над всеми переселенцами, была слишком велика. Как можно было строить будущее, когда нет даже своего угла, нет уверенности в завтрашнем дне?
Ануш первой нарушила молчание, голосом, наполненным новой, ноющей тревогой.
— Яни… Я так счастлива… Но как нам жить дальше? В этой… неопределённости?
Яни кивнул, его взгляд снова стал серьёзным.
— Знаю, Ануш. Знаю. Мы не можем просто так… Он сжал её руку крепче. — Мы решим этот вопрос, Ануш. Вопрос о расселении. Мы добьёмся для нашего народа земли, достойной жизни.
Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде читалась непоколебимая решимость.
— И как только этот вопрос будет решён, как только у нас будет свой дом, своя земля… — он провёл большим пальцем по тыльной стороне её ладони. — Тогда мы поженимся. Я обещаю тебе.
Лицо Ануш озарилось робкой, но полной надежды улыбкой. Обещание было не просто словами, оно стало маяком в их туманном будущем. Она кивнула, принимая его слова как нерушимую клятву. Так, среди степных невзгод и неопределённости, родилась новая, хрупкая, но такая сильная надежда на будущее.
Два месяца отсрочки в насильственном расселении греков пролетели незаметно. Надвигался срок, и генерал-поручик Чертков чувствовал, как нарастает давление. Без нового приказа из Петербурга он оказывался между молотом и наковальней. Он вновь вызвал Яни.
Яни вошёл в кабинет Черткова. На лице генерала читалось напряжение, но он держался, как всегда, с достоинством.
— Яни, — начал Чертков сухо и деловито. — Срок, о котором мы договорились, истёк. Нового приказа нет. Мне надо принимать меры. Что вы предлагаете? Время истекает, и я не могу больше тянуть.
Яни спокойно выслушал генерала, а затем ответил:
— Генерал-поручик, Вы осведомлены что Жалованная грамота подписана императрицей. Думаю, вам так же известно, в Санкт-Петербурге митрополит проводит активные уточнения и согласования границ расселения. Вопрос не в том, будет ли это сделано, а в том, когда.
Чертков нахмурился.
— Но это не снимает с меня ответственности за промедление. Я обязан отчитаться.
— Именно, — кивнул Яни. — Поэтому я предлагаю вам следующее: напишите рапорт князю Григорию Александровичу Потемкину. Суть его будет в том, что переселенцы уже начали расселение, вопреки мнению митрополита Игнатия, и это лишь вопрос времени, когда все встанет на свои места.
Глаза Черткова сузились.
— Начали? Но это же не совсем так.
— Не совсем, но и не совсем не так, — спокойно парировал Яни. — Некоторые уже обустраиваются. Вы же сами знаете. Это будет правдой лишь отчасти, но достаточно, чтобы снять с вас обвинения о невыполнении приказа. Вы сможете отчитаться, что процесс идёт, пусть и не так быстро, как хотелось бы.
Яни подошёл к окну, откуда была видена бескрайняя степь.
— Я предполагаю, что к концу лета все эти вопросы, все эти границы будут окончательно согласованы в Санкт-Петербурге. И тогда вопрос применения силы отпадёт сам собой. Вам не придётся пачкать руки, а люди получат свою землю.
Чертков медленно подошёл к столу. Мысль Яни была логичной и давала ему столь необходимую отсрочку, не ставя его под удар со стороны начальства. Да, это был риск, но меньший, чем открытое столкновение. Это давало возможность выиграть время и надеяться на благоприятное разрешение ситуации из столицы.
Он кивнул, принимая решение.
— Вы правы, Яни. Это разумно. Можете идти.
Июнь стоял сухой, пыльный. Земля растрескалась, ожидая первых всплесков летнего дождя, но вместо воды из канцелярий текли бумаги — тяжёлые, важные, несущие власть.
Василий Алексеевич Чертков сидел за столом. Перед ним — развёрнутый лист, уже не первый за эту неделю. Он медленно вёл пером, строчка за строчкой, формируя послание к князю Потемкину. Речь шла о греках. О тех, кого уже вывели из Крыма, но так и не смогли окончательно пристроить к земле. Митрополит Игнатий — человек страстный, образованный, но упрямый — настаивал, что предложенные места для поселения не годятся: почва не та, вода не та, да и соседи, мол, вызывают сомнение.
Чертков понимал митрополита. Понимал страх потерять паству, страх рассеяния, страх, что под новыми властями греческий народ может раствориться в русской земле, как соль в воде. Но он также знал: времени нет. Люди живут в палатках, скарб на телегах, скот без пастбищ. Ждать нельзя.
"Не по духу митрополиту наши решения, — писал он, — но ведь не душа устроит их быт, а устройство. Надо начать селить. Земля определена, надзор сохранён. От медлительности — вред."
Он вложил в письмо всё: и терпение, и строгость, и опыт управления краем, где каждый день приносит вызов — климатом, беженцами, приказами из столицы. Он не хотел конфликта с духовенством, но хотел порядка. Государственного порядка.
В конце рапорта он не просил, а утверждал:
"Расселение уже началось. Некоторые из переселенцев, осознав необходимость, приступили к обустройству на выделенных участках, и это лишь вопрос времени, когда все остальные последуют их примеру."
После того, как последние чернила легли на бумагу, и рапорт был скреплён печатью, генерал-поручик Чертков откинулся на спинку кресла. Он отпустил адъютанта, оставив себя наедине с тишиной кабинета и своими мыслями. В его сознании, помимо неотложных государственных дел, неожиданно всплыл образ Яни.
Генерал всегда считал себя человеком, способным разгадывать людей, видеть их насквозь. Но этот грек… он был особенным. Чертков задумался о превратностях судьбы, которая свела его с этим, казалось бы, простым переселенцем. Сколько неожиданностей принесла с собой эта кампания по переселению.
Этот грек был таким спокойным. Никогда не повышал голоса, даже когда говорил об угрозах и опасностях. Его слова всегда были взвешенными, рассудительными, лишёнными излишних эмоций. В нём чувствовалась глубокая мудрость, не свойственная человеку его возраста или положения. Но в то же время, от него исходил какой-то холод, не ледяной, а скорее стальной, и непоколебимость, которая пугала и восхищала одновременно. Это была сила, которую невозможно было сломить, только обойти.
Чертков вспомнил, как Яни вошёл в его кабинет впервые, без приглашения, как потребовал внимания, как дерзко обвинил Мартынова. А потом, как он, с удивительной точностью и расчётом, устранил разбойников и их логово, вернувшись, чтобы представить доказательства. И сейчас, его предложение с рапортом… Это был ход, который не пришёл бы в голову ни одному из его адъютантов, привыкших действовать строго по уставу.
Это человек, который не вписывался ни в какие рамки, не поддавался стандартным схемам. Он был чужаком, но чужаком, способным влиять на ход событий куда больше, чем многие его подчинённые. Генерал-поручик, привыкший к чёткой иерархии и предсказуемости, чувствовал себя слегка выбитым из колеи. Ему не нравилось зависеть от кого-либо, тем более от человека, который не подчинялся напрямую. Но он вынужден был признать: Этот грек был тем, кто мог решить любую сложную проблему, и становиться на его пути равносильно смерти. Чертков это не только понял, но и ощутил всем своим спинным мозгом.
Лето пролетело в напряжённом ожидании. Каждая неделя, каждый день тянулся долго, и нервы переселенцев были натянуты до предела. Но Яни, с помощью Лефтера, изо всех сил старался сдержать обещание, данное Черткову, и не допустить открытого бунта. И, кажется, их терпение было вознаграждено.
Наконец, в конце сентября, по лагерю разнеслась долгожданная весть, подобная глотку свежего воздуха после долгого застоя. Из Санкт-Петербурга пришло сообщение: Митрополит Игнатий вместе с греческими депутатами наконец согласовали границы расселения переселенцев! Мало того, было утверждено и место строительства нового города — Мариуполя и даже банк для финансирования начального благоустройства переселенцев.
Эта новость, словно яркая искра, разнеслась по всему поселению. Она обрадовала переселенцев и вселила в них новые надежды. Усталые лица просветлели, измученные души ощутили облегчение. Теперь у них была не просто грамота, а конкретные земли, конкретное место, куда можно было идти, чтобы строить новую жизнь.
Указ князя Потёмкина учредить новый уезд на берегу Азовского моря, от устья Берды до устья Кальмиуса, по обширным степным межам и балкам. Зачитывался на собраниях и обсуждался в каждой землянке
Земли — грекам без изъятия
Все обозначенные земли, не занятые помещиками или казной, — отдать грекам для поселения и создания их города. Под каждую деревню выделить округи по 12 000 десятин, даже если там будет менее 200 дворов. После льготных десяти лет незаселённые участки могут быть переданы другим.
Город — Мариуполь
Новый город грекам велено построить у устья реки Кальмиус. Ему присвоить имя Мариуполь. Все земли, описанные в документе, будут входить в Мариупольский уезд. Земское правление временно разместить в Петровской крепости. До истечения десяти лет никому, кроме греков, селиться и рыбачить в уезде запрещается.
Переселение прежних обитателей
Немногочисленным помещикам и поселянам разрешено остаться на зиму, но летом они должны быть переселены. За их дома и церковь при Кальмиусе им будет выплачена компенсация. За исключением мельниц, которые греки должны выкупить или оставить прежним владельцам с наделами земли.
Леса — под нужду, но с порядком
Из-за нехватки леса грекам позволено брать древесину в казённых лесах Миуса и ближайших балках. Дрова, валежник, лозу — свободно, но рубка стоячего леса — только по билетам и под надзором.
Зимовка и сеяние хлеба
Так как дома до зимы построить не успеют, грекам велено разместиться временно в слободах Бахмутского уезда — Торе, Маяках, Райгородке — или же зимовать в землянках у речки Каменки. Митрополиту Игнатию поручено убедить переселенцев начать посев озимого хлеба, чтобы весна не пришла напрасно.
Некоторые, наиболее нетерпеливые переселенцы, не желая терять ни дня, тут же начали собираться. Они тронулись к заранее присмотренным местам, мечтая успеть заложить хоть фундамент до наступления холодов.
Однако Лефтер и Яни решили не рисковать. Мудрость, приобретённая в долгих странствиях и суровых испытаниях, подсказывала им, что начинать новое обустройство в преддверии зимы — это неоправданный риск. Их землянка, в которой они провели прошлую суровую зиму, была уже неплохо обустроена, и припасов на грядущую зиму они сделали достаточно, наученные горьким опытом.
— Нет смысла торопиться, сын, — рассудительно сказал Лефтер Яни. — Ещё одна зима в тепле, с припасами, не так страшна.
Яни согласился. — Верно, отец. Мы уже знаем, чего ждать от этой степи.
Поэтому они приняли решение провести ещё одну зиму в землянке. А следующей весной, как только сойдёт снег и земля подсохнет, они собирались тронуться в путь — к новому Мариуполю, к земле, которая теперь, наконец, обещала стать их домом. И с этим знанием в их сердцах поселился покой.
Из дневника митрополита Игнатия
Ноября 29 дня 1779 года от рождества Христова, Санкт-Петербург.
Сегодня мне вручили Жалованную грамоту.
Та самая — с золотым тиснением, с императорской печатью, с торжественными словами.
В ней — свобода веры. Земли. Обещания.
В ней — то, за что я молился, писал, умолял, спорил.
И всё же, когда я держал её в руках — не было во мне ликования, как ждут от награды.
Была тишина. Сдержанная. Твёрдая. Почти молитвенная.
Не потому, что я не благодарен.
А потому, что грамота — не хлеб.
Потому, что она — начало, а не конец.
Ибо до того, как она была написана в Петербурге, судьбы были вычерчены в пыли переселенческих дорог.
Месяцем раньше, в октябре, были утверждены границы Мариупольского уезда.
Нашего.
Этого слова — «нашего» — ждали тысячи.
Теперь у нас есть не только приют, но имя на карте.
Я выезжаю обратно.
Скоро буду в Свято-Николаевском монастыре, где остановился, чтобы лишь немного передохнуть.
Теперь это не просто пристанище — это моё новое начало, без минаретов, но с той же молитвой.
По дороге душу тревожит мысль: ещё одну зиму многие проведут в землянках.
Дети снова будут спать на соломе, женщины снова будут молчать у огня.
Но я больше не в отчаянии.
Я — в надежде.
Я вижу: Твоя рука, Господи, не оставила нас.
Пусть медленно, пусть со скорбью — но Ты ведёшь.
Ты показал, что молитва, сказанная не от гордости, а от нужды — восходит.
И если мне отпущено прожить ещё хоть немного — пусть будет это время не во славу, а в служение.
Пусть не все переселенцы будут довольны.
Пусть не все обретут желаемое.
Но пусть хотя бы один из них скажет в сердце своём: "Не напрасно я пошёл за крестом."
Господи, дай мне силы вернуться — не в покой, а в дело.
Не в почёт, а в труд.