Мариуполь
Там, где Кальмиус совершал свой последний поворот, прежде чем слиться с лазурной гладью Азовского моря, высились крутые, обрывистые берега. Это место, издревле дышавшее ветрами и солью, казалось специально созданным для того, чтобы стать пристанищем, маяком новой жизни. Именно здесь, на этих живописных, но суровых обрывах, было предначертано родиться Мариуполю.
Еще со времен Сечи запорожские казаки Кальмиусской паланки здесь имели зимовники, суд, церковь и ремесленные мастерские. Но теперь с известием о дарованной земле, с благословением митрополита Игнатия и по воле Императрицы, сюда пришли греки из Крыма.
Выполняя приказ губернатора об отселении, многие казаки добровольно оставили грекам свои дома-мазанки. Но некоторые из них не выполнили приказа Черткова и не пошли на Волчу реку, а остались в окрестностях нового города, став теми же Мариупольскими казаками-бурлаками[1]. Они почти 30 лет жили по-добрососедски с греками, женились, торговали и вместе строили общее будущее, пока в 1808 году не покинули Мариуполь.
Воздух наполнился стуком топоров, скрипом повозок, гулом голосов. Первые, кто прибыл на место, ещё не строители, но уже созидатели, принялись за разметку. Вот здесь, на самом высоком месте, должен быть заложен храм. Там, пониже будут прокладываться улицы, возводиться первые дома.
По повелению генерал-поручика Черткова, город был тщательно размечен. Для греческих купцов и мещан, выведенных из Крыма, дворовые места были старательно пронумерованы на плане. И вот пришло время распределения. Не по чину, не по богатству, а по воле случая. Номера участков были вынесены на особые бумажки, сложены в деревянный ящик, и из этого ящика каждый купец и мещанин самолично брал свою судьбу. Кому какой номер достался, тот и принимал своё дворовое место, полагаясь на волю Божью и собственное трудолюбие.
Предместья города, расположенные между реками Калчиком и Кальмиусом, также обретали своих хозяев. Для семей цеховых, мастеровых людей, был разбит по плану дворовой посёлок, где полагалось по две семьи на двор. Дворовые места также были распределены по номерам, и каждый принял свой участок, готовясь к новой, ремесленной жизни.
В Мариупольском уезде же, по правой стороне реки Кальмиуса, по Азовскому морю, по Кальчику, по левой стороне речки Волчьей и по Мокрым Ялам, расположилась двадцать одна греческая деревня. Каждое урочище, каждая деревня имела свои выгоды, о чём свидетельствовал капитан Павел Ельшников, фиксируя их в подробном отчёте, дабы и новые жители, и власть имели полное представление об этих землях.
Пятнадцатого августа 1780 года наступил день, который должен был ознаменовать новый этап в жизни переселенцев. По окончании Божественной литургии, которую провёл сам митрополит Игнатий с духовенством, весь греческий народ – до трёх тысяч душ – двинулся в город. Людской поток, похожий на живую реку, влился на центральную площадь, к назначенному для церкви месту.
Со стороны моря дул свежий ветер, принося запах соли и далёких плаваний. Со стороны степи — сухой аромат трав. Игнатий, с вознесённой чудотворной иконой Мариампольской Богородицы в руках, стоял на этом обрывистом берегу, его голос, усиленный ветром, разносился над толпой. С благоговением и надеждой, он освятил воду, и окропил ею всю землю, благословляя каждый камень, каждую пядь, где должны были подняться стены нового города.
Люди, стоящие на коленях, с трепетом слушали его слова, а затем поднялись, их лица были полны решимости. Они благодарили императрицу за избавление от "крымского порабощения" и за дарование этой земли.
В этот момент, чтобы подчеркнуть значимость события и напомнить о силе, что стояла за этим переселением, раздалась оружейная пальба полком Войска Донского полковника Харитонова, который был нарочито введён в город для этого торжества. Громкие залпы эхом разносились над морем и степью, возвещая о рождении Мариуполя.
Но не все переселенцы были полны решимости. Многие искоса, со страхом поглядывая на шеренги стоявших невдалеке солдат, что обеспечивали "порядок" в этот торжественный день. Их лица ещё помнили недавнее принуждение, их сердца сжимались при виде этих безмолвных стражей. Они были здесь, подчиняясь приказу, а не только по собственной воле.
Мариуполь, с его крутыми берегами, вставал не просто поселением, а символом новой судьбы, воплощением долгожданной свободы – для одних, и неизбежной доли – для других. С каждым забитым колом, с каждым уложенным камнем, он начинал оживать, принимая в свои объятия тех, кто искал мира и нового дома под защитой бескрайнего неба и могучего моря.
После завершения Божественной литургии, когда последние отголоски молитв растворились в воздухе, а народ медленно расходился по новой, ещё строящейся площади Мариуполя, к Яни и Ануш подошёл Трифилий. Его лицо, обычно озабоченное, теперь светилось тихой радостью от успешно проведённой службы.
— Яни, Ануш, — тепло поздоровался он. — Как вы устроились в Ени-Сала? Надеюсь, всё хорошо?
— Слава Богу, отец, — ответил Яни. — Строимся. Налаживаем быт. Не без трудностей, конечно, но…
Трифилий кивнул, понимающе улыбаясь. — Знаю, знаю. Но Господь милостив. Я, собственно, подошёл, чтобы кое с кем вас познакомить, Яни.
Яни вопросительно посмотрел на него.
— Хочу познакомить вас с Михаем Хаджи, председателем Мариупольского греческого суда, — торжественно произнёс Трифилий. — Суд был создан в конце июня, как вы, возможно, слышали.
Яни высказал удивление. Он не ожидал такой новости, тем более такой скорой организации власти.
— Греческий суд? — переспросил он. — Но как же так быстро?
Трифилий улыбнулся. — Господин Хаджи всё объяснит. Пойдёмте.
Они прошли к небольшой группе людей, оживлённо беседовавших после литургии. В центре группы стоял невысокий господин с аккуратно подстриженной небольшой бородкой. Прищур его глаз был очень пронизывающим, словно он видел не только то, что перед ним, но и что-то гораздо глубже. В нём читалась умная проницательность и скрытая сила.
Трифилий подвёл Яни к нему.
— Господин Хаджи, позвольте представить вам Яни. Это тот самый человек, о котором я вам говорил, — сказал Трифилий, с лёгкой торжественностью в голосе.
Михай Хаджи медленно повернулся. Его пронизывающий взгляд задержался на Яни, словно изучая его. Затем он слегка кивнул.
— Яни, — произнёс Хаджи, и в его голосе прозвучали нотки любопытства и уважения. — Наконец-то мы встретились. О вас здесь ходят легенды.
Яни, привыкший к вниманию, но не к похвалам, вежливо ответил:
— Рад знакомству, господин Хаджи. А легенды, я уверяю вас, явно преувеличены.
Михай Хаджи чуть заметно улыбнулся, его пронизывающий взгляд ни на миг не покидал лица Яни.
— Скромность делает честь, Яни, — произнёс он. — Однако у меня нет основания не доверять отцу Трифилию. Он рассказал мне о вашей встрече в Крыму, о том, как вы сумели спасти митрополита, уведя погоню за собой. Такие дела говорят о многом.
С этими словами Хаджи взял Яни под локоть, его прикосновение было твёрдым и уверенным.
— Предлагаю отойти в сторону, Яни, — сказал он, уводя его подальше от любопытных глаз. — Я хочу спросить вас об очень важном деле.
Отойдя на достаточное расстояние, где их разговор не мог быть подслушан, Хаджи понизил голос, но его тон оставался деловитым.
— Как вы, должно быть, знаете, на Греческий суд, который мы создали, возложены не только судебные, но и административные и полицейские функции. Нам предстоит огромная работа по обустройству жизни здесь, в Мариуполе, и в окрестных поселениях.
Он сделал паузу, внимательно изучая реакцию Яни.
— Среди переселенцев, Яни, как вы понимаете, нет людей, обладающих необходимыми военными знаниями. Никто не знает, как организовать оборону, как поддерживать порядок в столь сложных условиях. А по рассказам отца Трифилия, эти знания есть у вас. Вы показали себя человеком, способным к организации и командованию.
Хаджи развёл руками. — Я не буду интересоваться, где вы их приобрели, Яни. Для меня важно лишь то, что вы ими обладаете. И по вполне понятным причинам, я крайне не желаю, чтобы эти полицейские функции выполнялись царскими представителями. Мы хотим, чтобы порядок среди нас поддерживали наши люди, а не чужие солдаты или чиновники.
Яни, вопросительно смотрел на него.
— Но как вы понимаете, этого нам не дадут сделать. Уже в списке смотрителей Мариупольского уезда всего несколько греков вместе с нашим Янаки Гозадиновым, остальные все от империи.
Председатель суда подался вперёд, понизив голос до полушёпота.
— Я хочу предложить вам нечто иное, Яни. Не возглавлять полицейский департамент открыто. Вместо этого, я хочу, чтобы вы стали моим тайным помощником по выполнению особых поручений.
Яни нахмурился, не скрывая удивления. Это было совершенно неожиданно.
— Что это значит, господин Хаджи? — спросил он.
— Это значит, — объяснил Хаджи, — что вы будете действовать в тени. Вам будут поручаться самые сложные, самые конфиденциальные задачи, которые требуют не только силы и организации, но и ума, хитрости, а порой и… определённых методов, которые не всегда могут быть официальными. Вам не придётся сидеть в кабинете, заниматься бумагами. Вы будете моим личным рычагом, моими глазами и ушами там, куда обычная рука закона не дотянется. Ваши знания и опыт, о которых говорил Трифилий, будут использованы максимально действенно. Никто, кроме меня и митрополита, не будет знать о вашей истинной роли.
Хаджи выдержал паузу, наблюдая за Яни.
— Эта роль требует абсолютной преданности, Яни, и готовности к рискам, которых не будет у обычного городового. Но и влияние ваше будет несоизмеримо больше. Что скажете? Готовы ли вы к такой работе?
Яни хорошо понимал, какую работу предлагает ему председатель суда. Это было не рутинная работа, а совершенно иная стезя — путь, требующий не только ума и силы, но и определённой свободы действий, граничащей с тенью.
Немного поколебавшись, Яни ответил:
— Я соглашусь, господин Хаджи. Но с одним условием. Я должен иметь право на своё усмотрение отказаться от выполнения поручений, если сочту их неприемлемыми для себя. Я не буду действовать против своей совести.
Хаджи внимательно посмотрел на Яни. В его проницательных глазах читалось понимание и даже одобрение. Возможно, именно эта принципиальность и привлекала его в Яни.
— Согласен, Яни, — ответил Хаджи без малейшего колебания. — Ваша совесть будет вашим единственным судьёй в таких вопросах. Я ценю это.
— Ещё, господин Хаджи, — сказал Яни твёрдо. — у меня есть несколько вопросов.
Хаджи кивнул, показывая готовность слушать.
— Какова будет моя официальная должность? — начал Яни. — Люди должны знать, кто я, хоть бы и формально. И где я буду жить? Ведь у меня есть семья, и нам нужно постоянное жилище. И, наконец, каково будет моё финансовое вознаграждение? Мне нужно понимать, как я смогу содержать свою семью.
Хаджи внимательно посмотрел на Яни. В его проницательных глазах читалось понимание и даже одобрение. Возможно, именно эта принципиальность и привлекала его в Яни.
— Отличные вопросы, Яни, — ответил Хаджи без малейшего колебания. — Ваша официальная должность... вы будете числиться помощником председателя суда по особым поручениям. Это звучит достаточно солидно и не вызовет лишних вопросов. Что касается жилья, я предоставлю вам отдельный дом в Мариуполе. Не временное жилье в полицейском участке, а постоянный дом для вас и вашей жены, который будет оформлен как часть имущества суда. И, наконец, о вознаграждении. Ваше месячное жалование составит пятьдесят рублей и дополнительное вознаграждение в особых случаях. Это значительная сумма, которая позволит вам и вашей семье жить достойно, не испытывая нужды. Никто, кроме нас двоих, не будет знать о вашей истинной роли и вашем вознаграждении.
Протягивая руку Яни, Хаджи добавил.
— Согласны ли вы на таких условиях, Яни?
Яни крепко пожал руку Хаджи. С этой минуты его жизнь в Мариуполе приобретала знакомый ему смысл. Он снова становился тенью, но при этом сохранял собственную волю и моральный компас.
Возвращаясь из Мариуполя в Ени-Сала, повозка мерно покачивалась на степной дороге. Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в багровые и золотые тона. Всю дорогу Яни молчал, обдумывая предложение Хаджи. Наконец, он решил поделиться своими мыслями с Ануш.
— Ануш, — начал он, — в Мариуполе мне сделали предложение. Господин Хаджи, председатель греческого суда, хочет, чтобы я стал помощником председателя суда по особым поручениям.
Ануш повернулась к нему, её глаза расширились от удивления. — Полицейский департамент? Это же… это большая ответственность, Яни.
— Нет это не полицейский департамент, — кивнул он. — Но ответственность большая. И возможность влиять на нашу жизнь здесь, в новом отечестве. Я согласился, но при условии, иметь право на своё усмотрение отказаться от выполнения поручений, если сочту их неприемлемыми для себя. Без этого, как я сказал, нет смысла браться за такую работу.
Он с шумом втянул воздух.
— Это значит, что мне, возможно, придётся жить в Мариуполе, Ануш. Это... это отвлечёт меня от хозяйства, от родителей и братьев. Я не знаю, как они это воспримут.
Ануш крепко взяла его за руку, её пальцы нежно сжали его ладонь. В её глазах не было ни тени сомнения, только глубокая поддержка.
— Яни, — сказала она мягко. — Ты должен принять этот вызов. Твои родители, они будут гордиться тобой. Ты ведь строишь новую жизнь для всего нашего народа. Твоё место не на пашне, ты сам это говорил.
Она улыбнулась.
— И ты не переживай за родителей. Дом уже выстроен, он крепкий. Да и Феодор уже вполне взрослый мужчина, он сильный и умелый. Он поможет отцу со всеми работами по хозяйству. А там, смотри, и младшие — Яни и Нико — подрастут. Они тоже станут опорой.
Ануш нежно погладила его по щеке. — И потом, Мариуполь всего в двадцати пяти вёрстах. Если что-то случится, ты всегда сможешь поехать в Ени-Сала и помочь отцу при необходимости. Это не конец, Яни. Это новое начало. Я верю, что всё будет хорошо.
Слова Ануш, наполненные теплом и верой, успокоили его беспокойство. Он посмотрел на неё, чувствуя, как с плеч спадает груз сомнений. С такой поддержкой он был готов ко всему.
Яни глубоко вдохнул, а затем, словно решаясь, произнёс:
— Ануш… выходи за меня замуж.
Ануш замерла. Она взглянула на него, и в её глазах смешались удивление, радость и робость. Несколько мгновений она молчала, обдумывая эти слова, этот неожиданный, но такой желанный вопрос. Затем, на её лице расцвела улыбка.
— Да, Яни, — ответила она тихо, но твёрдо. — Я согласна.
Над степью опустилась ночь, и звёзды, казалось, засияли ярче, благословляя их решение.
Из дневника митрополита Игнатия
Августа 15 дня 1780 года от рождества Христова, Мариуполь.
Сегодня в Мариуполе была совершена Божественная литургия.
Первая — не просто на этой земле, но в городе, который отныне имеет имя.
Мариуполь.
Город, рождённый из пыли, из слёз, из страха — и всё же ставший явью.
Город, за которым стоят двадцать одно поселение, сотни домов, тысячи душ, и — моя молитва.
Я служил в облачении, в котором ещё не давно стоял под ветром у землянки.
И теперь, на площади, у будущего алтаря, окружённый людьми, в чьих глазах впервые за долгие месяцы не только усталость, но и свет — я почувствовал, что что-то завершилось.
И началось.
После службы раздался залп — оружейная пальба.
Салют. Праздник.
Полковник Харитонов прибыл со своим донским полком — говорят, не случайно, а нарочито, чтобы этот день не прошёл тихо.
И когда над рекой прогремел первый залп, я вздрогнул.
Не потому, что испугался —
а потому, что в душе моей вдруг ожило то, что я пытался заглушить:
А не слишком ли много было выстрелов — на этом пути?
Да, сегодня стреляет честь, а не страх.
Сегодня пушки не уносят жизни, а возвещают город.
Но разве тот, кто хоронил — может радоваться звуку оружия?
Я благодарен Богу, что этот день настал.
Что есть город, что есть крест, поднятый над рекой.
Но радость моя — сдержанна.
Господи, Ты дал нам дойти, но не все дошли.
Многие остались в степи.
Многие замолчали навсегда.
Многие так и не поверили, что этот край станет домом.
Сегодня я стоял перед иконами и просил лишь об одном:
Чтобы Мариуполь не был только внешним торжеством,
а стал внутренним утешением — для тех, кто страдал.
Чтобы дома были не просто крышей, а памятью.
Чтобы земля эта приняла нас — не как пришельцев, а как корень.
Я не забуду этот день.
Но ещё меньше я забуду тех, кто не дожил до него.
[1] Бурлак: казак-одиночка, свободолюбивый, независимый; часто – холост.