20 октября 1803 года. Вашингтон
Залы Капитолия были полны напряжения, которое бывает в ожидании урагана. Джон вместе с Тэдом стоял на галерее, наблюдая за Сенатом. Снизу доносились яростные возгласы. Оппоненты Джефферсона называли договор «беззаконным захватом власти», «финансовым самоубийством» и «подарком тирану».
Роберт Эйнсли сидел в дипломатической ложе, его лицо было бледным и неподвижным. Он проиграл в Париже, и теперь его последней надеждой было то, что американцы сами откажутся от своего величия из страха перед буквами закона.
Но когда началось голосование, тишина в зале стала абсолютной.
— Сенатор от Вирджинии — «за» ...
— Сенатор от Массачусетса — «против» ...
Джон считал голоса, и каждый из них отдавался в его груди ударом походного барабана.
Двадцать четыре — «за». Семь — «против».
Всё!
Ратификация прошла.
— Они сделали это, — прошептал Тэд, стоявший рядом. — Теперь Луизиана наша?
— Ещё нет, Тэд. Теперь нужно наполнить это решение силой.
В следующие дни Конгресс работал с неистовством кузнецов, кующих меч. Обе палаты приняли закон о финансировании — те самые пятнадцать миллионов были выделены из казны, превращаясь из цифр на бумаге в золотой фундамент новой империи. Следом пошли законы об управлении: Сенат и Палата представителей создавали правовой каркас для земель, которые большинство из них никогда не видели.
Формально всё было безупречно: международный договор ратифицирован Сенатом, финансирование обеспечено Конгрессом, юридическое оформление завершено.
В кабинете президента пахло старым пергаментом и хорошим виргинским табаком. На столе, придавленная тяжёлыми бронзовыми подсвечниками, лежала новая карта. Теперь линия границы не обрывалась на Миссисипи, а уходила далеко на запад, теряясь в неизведанных просторах, которые ещё предстояло измерить, назвать и подчинить.
Джефферсон подошёл к небольшому бару из дорогого дерева и налил два бокала мадеры. Его руки, ещё недавно дрожавшие от напряжения перед дебатами в Сенате, теперь были тверды.
— Вы были правы, Джон, — Джефферсон поднял бокал, и в лучах заходящего солнца вино показалось густым, как кровь. — Договорная процедура спасла нас. Мы не нарушили Конституцию — мы наполнили её новым смыслом, превратив из сухого свода правил в живой манифест растущей нации. Британия в ярости, Наполеон доволен деньгами, а мы… Джон, мы в одночасье стали огромными.
Джон Элеутер повернулся к столу и посмотрел на карту. Огромное белое пятно к западу от реки казалось ему не просто территорией, а гигантским спящим зверем, которого они только что поймали в капкан из слов и печатей. Он подумал, что Али в такой ситуации не стал бы торопиться, а дал бы поработать времени, позволил бы другим сделать первый шаг и лишь потом зафиксировал результат.
— Да, мы стали огромными, сэр, — негромко согласился Джон, коснувшись пальцем того места, где должны были находиться Скалистые горы. — Но на Востоке говорят: «Верблюд, нагруженный золотом, идёт медленнее, чем тот, что несёт лишь воду». Теперь нам нужно защитить то, что мы купили. И самое главное — нам нужно понять, что мы будем с этим делать.
Джефферсон вопросительно поднял бровь.
— Вы сомневаетесь в ценности этого приобретения, Джон? Пятнадцать миллионов за целый мир — это лучшая сделка со времён сотворения земли.
— Я сомневаюсь не в цене, а в нашей способности этот мир удержать, — Джон выпрямился. — Сейчас Луизиана — это всего лишь чернила на пергаменте. Если завтра на эти земли не придут люди, если там не задымит первая труба и не проляжет первая борозда, эта покупка станет самой дорогой ошибкой в истории. Пустота не может быть республикой. Пустота — это либо прибежище для разбойников, либо лёгкая добыча для британских штыков, которые просто перешагнут через нашу воображаемую границу.
Джефферсон подошёл к окну, глядя на сумерки, опускающиеся на Вашингтон.
— Вы клоните к тому, что земля без людей — это бремя?
— Именно так, сэр. Республика — это не границы на карте, а люди, которые платят налоги, растят детей и верят в закон. Если мы не освоим эти земли, если мы не дадим людям повода уйти в эту глушь, то через десять лет Наполеон или его преемники скажут: «Вы не использовали этот дар, значит, он вам не нужен». И они будут правы.
Джон снова посмотрел на карту.
— Что даст эта земля простому человеку, сэр? Сейчас мы просто расширили границы Республики. Но если эта земля даст нашим гражданам право сказать: «Это моё, и никто не сможет забрать это у меня», — тогда пятнадцать миллионов станут бесценными.
Джефферсон обернулся, его глаза лихорадочно блестели.
— Вы говорите о «самостоятельном фермере», Джон. О становом хребте нашей свободы. Именно это я и задумал! Каждому, кто готов трудиться, — свой надел. Это будет реальная Свобода. Мы создадим общество, где нет нужды, потому что земли хватит на тысячу поколений вперёд.
— Значит, нам нужно отправить туда не только солдат, но и плуги, — подытожил Джон. — Нам нужно превратить этот дикий простор в продолжение нашего дома. В противном случае, сэр, мы просто купили очень дорогую пустыню, которая в конце концов похоронит нас под своим весом. Британия ждёт, когда мы надорвёмся, пытаясь переварить этот кусок.
Джефферсон медленно кивнул и поднял свой бокал выше.
— Тогда выпьем за то, чтобы наш аппетит соответствовал нашей силе, Джон. Мы накормим эту землю свободой, и она отплатит нам величием.
— За то, чтобы мы не просто владели этой землёй, — тихо произнёс Джон, — а стали её достойны.
Джон пригубил вино и вышел на балкон. На западе, за линией горизонта, садилось солнце, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Там, в тысячах миль от этого маленького городка в лесах, лежали земли, которые теперь принадлежали его новой родине. Он вспомнил империи, через которые ему пришлось пройти, вспомнил Крым и Магриб, где величие мерили числом рабов. Здесь же величие мерилось горизонтом свободы.