Вес пергамента
Вечером в скромном доме на улице Сен-Оноре, где остановились американские представители, царило напряжение. Роберт Ливингстон и Джеймс Монро изучали карты, споря о границах Флориды.
— Десять миллионов — наш предел, — Монро устало потёр переносицу. — Талейран вчера намекнул, что за Новый Орлеан этого может быть мало. Мы зашли в тупик.
Джон, до этого молча стоявший в тени окна, подошёл к столу.
— Вы просите у него только ворота от сада, — сказал он, глядя на карту великого Запада. — И поэтому он торгуется. Наполеон не любит мелочных сделок. Он мыслит масштабами империй.
Ливингстон поднял голову.
— Что вы предлагаете, Джон?
— Предложите ему купить всё, — Джон обвёл рукой все огромное пространство от Миссисипи до Скалистых гор. — Всю Луизиану. Весь этот дикий край.
Монро и Ливингстон переглянулись. В комнате стало так тихо, что было слышно, как на улице прогрохотал экипаж.
— Вы с ума сошли, ведь Луизиана больше всей Европы! — прошептал Ливингстон. — У нас нет таких полномочий! Джефферсон просил порт и береговую линию. Нам не хватит денег, и Конгресс разорвёт нас на части.
— У Наполеона нет времени на торговлю за каждую пристань, — отчеканил Джон, и в его голосе прозвучала та самая уверенность, с которой он когда-то вёл своих янычар в атаку. — Мой источник в окружении Консула подтверждает: он боится потерять всё в войне с Британией. Если вы предложите ему пятнадцать миллионов за весь континент — прямо сейчас, наличными или в облигациях — он ухватится за это, как за спасательный круг. Это даст ему деньги на войну с Англией и позволит уйти из Америки с гордо поднятой головой.
— Это авантюра, — Монро встал, меря комнату шагами.
— Это история, Джеймс, мы покупаем континент, — Джон преградил ему путь. — Если мы возьмём только Новый Орлеан, через десять лет нам придётся воевать с Францией или Англией за остальные земли. Если мы возьмём всё — мы станем величайшей нацией на земле. Наполеон тяготится американскими территориями. Подтолкните его. Сделайте предложение, которое ослепит его своей масштабностью.
Джон посмотрел на карту, где Луизиана казалась огромным спящим зверем.
— Он хищник. И сейчас он ранен в Гаити и прижат к стене Лондоном. Хищнику нужно золото, чтобы купить новые клыки. Дайте ему это золото в обмен на землю, которую он всё равно не удержит.
— Все равно это безумие, Джон! — Монро резко опустил ладонь на карту, перекрывая своим жестом всё пространство от Миссисипи до Скалистых гор. — Наши инструкции от президента ясны: Новый Орлеан и часть Флориды. У нас нет ни полномочий, ни права покупать целый континент. Если мы подпишемся под этим, в Вашингтоне нас назовут либо безумцами, растратившими казну, либо узурпаторами, превысившими волю народа.
Ливингстон кивнул, потирая воспалённые от бессонницы глаза.
— Джеймс прав. Конституция не даёт нам права расширять границы республики по собственному усмотрению. Мы дипломаты, а не завоеватели. Как мы объясним Конгрессу, что купили земли, о которых они даже не просили?
Джон Элеутер медленно подошёл к столу, глядя на дрожащее пламя свечи. В его голосе не было сомнения — только холодная уверенность человека, привыкшего видеть суть вещей за шелухой формальностей.
— Вы мыслите не теми категориями, господа, — негромко произнёс он. — Наполеону нужна не сделка по купле-продаже, ему нужно решение. Забудьте о старых инструкциях — они сгорят в тот момент, когда Талейран назовёт цену за всю Луизиану. Вы боитесь отсутствия полномочий? Но ведь вы не издаёте закон. Вы заключаете новый международный договор.
В глазах Джона блеснула сталь старого янычара.
— Согласно нашей Конституции, президент заключает договоры, но утверждает их Сенат. Вы не крадёте власть у народа — вы передаёте решение тем, кто имеет право его принять. Если Сенат ратифицирует этот договор, он станет высшим законом страны, и никакие старые инструкции больше не будут иметь значения. Ваша задача здесь, в Париже — не быть бухгалтерами, а схватить историю за горло, пока Наполеон не передумал. Дайте Сенату шанс совершить великое, и они простят вам любое «превышение полномочий».
Джефферсон сомневался в законе, Монро сомневался в деньгах, а Ливингстон — в полномочиях. Но Джон Элеутер не сомневался в людях. Он знал, что в Тюильри Первый консул уже мысленно прощается с американскими лесами. Оставалось только назвать цену.
— Завтра, — Монро наконец остановился и посмотрел на Ливингстона. — Завтра мы идём к Талейрану. И мы спросим его, сколько стоит вся французская Америка.
Джон едва заметно улыбнулся.
В кабинете на улице Сен-Оноре стояла такая тишина, что было слышно, как густое парижское небо давит на крыши домов. На столе лежал договор. Несколько листов пергамента, исписанных каллиграфическим почерком, с тяжёлыми сургучными печатями. Пятнадцать миллионов долларов. Цена, за которую Наполеон продал свои мечты об американской империи, и цена, за которую Соединённые Штаты купили своё будущее.
Роберт Ливингстон долго смотрел на пергамент не различая написанного. Пальцы на руке слегка дрожали.
— Мы прожили долгую жизнь, Джеймс, — негромко произнёс он, обращаясь к Монро, — но это — самое благородное дело, которое мы когда-либо совершали. Хотя, признаться, у меня холодеет внутри, когда я думаю, как нас встретят на Капитолийском холме. Мы ехали за ключами от ворот, а купили весь замок вместе с лесами и горами.
Джеймс Монро подошёл к окну. Он выглядел так, будто на его плечи внезапно опустилась тяжесть целого континента.
— Пятнадцать миллионов... Джон, вы понимаете, что это почти два годовых бюджета нашей страны? Федералисты в Сенате вцепятся нам в горло. Они скажут, что мы купили пустыню, за которую придётся воевать с индейцами и испанцами. Они скажут, что мы разорили республику ради корсиканских войн.
Джон Элеутер, сидевший в тени у камина, медленно поднялся. В его руках был тот самый кинжал из дамасской стали, который он привычно чистил куском замши — жест, помогавший ему думать в минуты величайших потрясений.
— В моем старом мире, господа, границы менялись только тогда, когда реки окрашивались кровью, а города превращались в пепел, — голос Джона был спокойным и глубоким. — Вы же только что совершили величайшее завоевание в истории, не сделав ни одного выстрела. Вы купили мир для своих детей. Если Сенат не увидит этого за цифрами в чеках, значит, они не достойны той земли, по которой ходят.
— Но процедура, Джон... — Монро обернулся. — Джефферсон будет в восторге и в ужасе одновременно.
— У него есть договор. И теперь это битва не за деньги, а за то, станет ли Конституция основой роста или саваном для нашей Республики.