Ничейная земля
Зал британского посольства сиял так ослепительно, что у непривычного человека могло начаться головокружение. Хрустальные люстры дрожали от звуков оркестра, исполнявшего модный венский вальс, а по паркету скользили пары, чьи наряды стоили больше, чем годовой бюджет небольшого городка в Кентукки.
Джон стоял у колонны, сжимая в руке бокал шампанского, к которому он едва прикоснулся. Его взгляд, внешне рассеянный, как у скучающего атташе, был прикован к дальней части зала, где в нише под портретом короля Георга III сэр Эйнсли о чем-то вполголоса беседовал с помощником российского посланника.
Британец выглядел воплощением спокойствия. Его алый мундир сидел безупречно, а на губах блуждала та самая вежливая улыбка, которая в дипломатических кругах Лондона считалась более опасной, чем заряженный пистолет.
Джон начал медленно сокращать дистанцию, лавируя между гостями. Ему помогла шумная группа молодых офицеров, чей смех перекрыл музыку. Оказавшись за соседней колонной, он замер.
— ...Его Императорское Величество Александр не потерпит вмешательства в северные воды, — донёсся до него голос русского атташе. — Но нас беспокоят южные границы. Если Мадрид дрогнет под давлением Адамса...
— Мадрид уже дрогнул, мой дорогой друг, — мягко перебил его Эйнсли. — Но у них есть последний шанс. Нам известно, что из Мехико вышел «особый груз», который может превратить американские претензии в пыль.
— Вы уверены, что он будет доставлен? — в голосе русского прозвучало сомнение.
— В Сент-Огастине его будут ждать не только испанцы, — Эйнсли чуть понизил голос, но Джон уловил каждое слово. — Я позаботился о том, чтобы у этого «курьера» возникли непредвиденные сложности на границе. Если груз окажется в надёжных руках — в наших руках — Адамс подпишет договор на условиях Лондона и Петербурга. Орегон останется за пределами его досягаемости.
Вдруг Эйнсли, словно почувствовав на себе чужой взгляд, резко повернул голову. Его глаза — холодные и проницательные — встретились с глазами Джона. Британец ни на секунду не смутился. Напротив, он вежливо кивнул русскому и направился прямо к Джону.
— Мистер Джон, — произнёс Эйнсли, когда они оказались лицом к лицу. — Я полагал, вы сейчас в Госдепартаменте, помогаете мистеру Адамсу латать дыры в его амбициозных планах.
— Решил сменить атмосферу пыльных архивов на свежесть британского гостеприимства, сэр Эйнсли, — Джон слегка склонил голову. — Хотя, признаться, здесь пахнет не только розами, но и порохом.
Эйнсли усмехнулся, пригубив вино.
— Порох — это запах истории, мой друг. Кстати, об истории... Вы когда-нибудь бывали во Флориде? Там сейчас очень... оживлённо. Говорят, испанцы ждут какого-то важного гостя из колоний. Кажется, его фамилия де Сильва?
Джон почувствовал, как внутри всё похолодело. Эйнсли знал имя. Это означало, что британская разведка сработала быстрее, чем ожидалось.
— Не знаком с ним, — сухо ответил Джон. — Во Флориде сейчас много авантюристов.
— О, этот человек — не просто авантюрист, — Эйнсли сделал шаг ближе, его голос стал почти интимным. — Он везёт то, что ваш Адамс предпочёл бы видеть в пламени камина. И я боюсь, Джон, что ваши надежды «прыгнуть» к 42-й параллели разобьются о реальность, запечатанную в его сумке. Британия не любит сюрпризов на Тихом океане.
— Вы слишком много внимания уделяете бумаге, — Джон старался сохранять голос ровным. — Будущее строится на земле, а не на пергаменте.
— Будущее строится теми, кто контролирует дороги, — парировал Эйнсли. — Мои люди уже в пути к Окефеноки. Там очень легко потеряться, Джон. Особенно курьеру, который не знает, что за ним охотятся сразу много охотников.
Британец вежливо коснулся плеча Джона.
— Приятного вечера. И передайте мистеру Адамсу: «совместная опека» над Орегоном — это лучшее, на что вы можете рассчитывать. Если, конечно, ваш де Сильва вообще доедет до Вашингтона.
Эйнсли отошёл к другим гостям, оставив Джона в тени колонны. Теперь всё стало предельно ясно. Эйнсли знает маршрут. Британцы уже выслали перехватчиков. Цель Лондона — забрать карты себе, чтобы шантажировать обе стороны.
Джон поставил полный бокал на край стола и быстрым шагом направился к выходу. У него не было времени до рассвета. Ему нужно было опередить не только встретить испанского курьера, но и встретить его раньше профессиональных убийц сэра Эйнсли.
Через час Джон уже седлал коня. Впереди были сотни миль до Сент-Огюстена, болота семинолов и враг, который не признавал за его страной права на будущее.
Граница между штатом Джорджия и испанскими владениями во Флориде здесь не имела чётких очертаний — она медленно и безнадёжно растворялась в зыбком мареве болот Окефеноки. Это было место, где твёрдая суша окончательно сдавала свои позиции, превращаясь в «дрожащую землю», готовую в любой миг сомкнуться над головой того, кто неосторожно сойдёт с узкой звериной тропы.
Воздух, неподвижный и давящий, казался осязаемой субстанцией, словно пропитанная испарениями тяжёлая ткань. Он был настолько густ от влаги и приторного, удушливого запаха гниющей растительности, перемешанного с едким ароматом болотного газа и сладковатой вонью разлагающейся плоти, что его, казалось, можно было резать ножом. Каждый вдох давался с трудом, наполняя лёгкие липкой сыростью и каким-то первобытным, инстинктивным страхом.
Над черной, маслянистой гладью воды, напоминавшей разлитые чернила, возвышались исполинские кипарисы — безмолвные стражи этого зелёного ада. Их узловатые, корявые корни-колени торчали из тины, словно локти утопленников, тщетно пытающихся выбраться на поверхность.
Испанский мох, этот «серый старик» юга, свисал с искривлённых ветвей длинными, пепельными прядями. Он колыхался, словно седые лохмотья призраков, застигнутых рассветом, и это движение в абсолютном безветрии создавало иллюзию того, что болото дышит и наблюдает. В этой зловещей тишине, которую лишь изредка прорезал утробный, похожий на отдалённый гром рокот аллигатора или резкий, истеричный крик невидимой птицы, Джон чувствовал себя чужаком. Здесь, среди первозданного хаоса, амбиции Вашингтона, претензии Мадрида и интриги Лондона казались не более чем шумом листвы перед лицом древней, равнодушной бездны.
Джон пришпорил коня, чувствуя, как копыта все глубже увязают в липкой рыжей грязи. Он шёл по следу испанского курьера уже три дня в этом зелёном аду. У берега узкой протоки он резко натянул поводья. Впереди, в густых сумерках, виднелось кострище. Но пахло не только дымом. Пахло дорогим английским табаком.
Джон спешился и, стараясь не шуметь, пробрался сквозь заросли папоротника. На небольшой поляне у воды он увидел то, чего опасался больше всего. Испанский курьер, молодой офицер в изорванном мундире, сидел на земле, прислонившись к дереву. Его руки были связаны.
Напротив него, верхом на поваленном стволе, сидел человек в безупречном охотничьем костюме — один из подручных сэра Эйнсли, бывший капитан колониальной пехоты по фамилии Миллер. Самого Эйнсли не было видно, но его присутствие ощущалось в каждом уверенном движении его людей. На коленях Миллера лежала кожаная сумка с королевским гербом Испании.
— Эти документы принадлежат моему правительству, — хрипло произнёс курьер.
— Теперь они принадлежат короне, которая сумеет распорядиться ими лучше, чем ваш умирающий король, — усмехнулся Миллер.
Джон отчётливо понимал: если эти свитки окажутся у Эйнсли, мечта Адамса о выходе к океану превратится в пепел. Его рука невольно сжала рукоять пистолета, но палец медлил на спусковом крючке. В голове эхом отозвались слова Адамса о чести — Джон не был хладнокровным убийцей и не собирался лишать жизни человека ради куска пергамента, пусть даже тот решал судьбу континента. Он искал способ вмешаться, не проливая крови, и болото решило всё за него.
Прежде чем Джон успел сделать что-то и заявить о себе, тишину густого воздуха разорвал резкий, гортанный крик, не принадлежавший ни одной из великих империй. Боевой клич семинолов — звук, от которого кровь стыла в жилах даже у бывалых солдат.
Из тумана, словно сами тени кипарисов ожили, посыпались люди. Это были «черные семинолы» — союз беглых рабов и индейцев, которые одинаково ненавидели и испанцев, и американцев, и британцев. Для них любой белый в этих болотах был либо рабовладельцем, либо захватчиком.
Стрела с костяным наконечником пропела свою короткую песню и вонзилась в дерево прямо над головой Миллера.
— Засада! — взревел Миллер, бросая сумку и хватаясь за саблю.
Залпы мушкетов разорвали тишину болота. Начался хаос. Джон, так и не нажав на курок, сорвался с места. В наступившей темноте, освещаемой лишь сполохами мушкетных выстрелов людей Эйнсли, он видел только одну цель — лежащую в грязи сумку.
Джон бросился вперёд, лавируя между сцепившимися в тени фигурами. Колючие ветви с треском рвали тонкое сукно его фрака, а тяжёлая болотная жижа чавкала под сапогами, словно пытаясь удержать его на месте. Увернувшись от свистнувшего над самой головой томагавка, он в отчаянном прыжке повалился на землю, и его пальцы наконец коснулись холодной кожи сумки.
В тот же миг воздух прошила оперённая тень. Миллер, стоявший всего в шаге, внезапно захлебнулся в крике — стрела с костяным наконечником, выпущенная из непроглядного тумана, вошла ему глубоко в грудь. Британец рухнул рядом, обдав Джона брызгами липкой грязи. В застывшем, остекленевшем взгляде капитана не было ни злобы, ни боли — лишь немое, почти детское удивление. Он был мёртв прежде, чем его голова коснулась корявых корней кипариса, превратившись из опасного врага в ещё одну бессловесную жертву этих проклятых болот.
— Сюда, Джон! — раздался резкий голос с воды.
Из тумана выплыла плоскодонная лодка. На корме, подсвеченный вспышками выстрелов, стоял сэр Эйнсли. Его лицо было спокойным, почти торжественным.
Джон не терял ни секунды. Мёртвое лицо Миллера стёрло последние сомнения: в этих болотах больше не было правил, только инстинкт выживания. Он рванул сумку на себя, чувствуя её неожиданную тяжесть.
В десяти футах от берега, среди зарослей кувшинок, покачивалась длинная плоскодонная лодка. Эйнсли, отбросив привычную маску скучающего аристократа, орудовал шестом, пытаясь удержать судно на месте против течения. Его люди на берегу вели беспорядочный огонь, отступая к воде.
Джон бросился в черную воду. Она обжигала холодом, а ил засасывал сапоги, словно живое существо. Одна стрела ударила в борт лодки прямо перед его лицом, пустив щепу. Вторым рывком он перевалился через край, едва не перевернув судно.
— Сумка у вас? — первым делом спросил Эйнсли, налегая на шест. Его глаза лихорадочно блестели.
— У меня, — тяжело дыша, ответил Джон. Он прижал промокшую сумку к груди. — Уходите в протоку, быстрее!
Лодка скользнула в узкий коридор между кипарисами. За их спинами берег превратился в месиво из огня и теней. Семинолы, зная болото как свои пять пальцев, не собирались отступать — Джон слышал всплески весел их каноэ, которые, казалось, раздавались со всех сторон сразу.
Эйнсли управлял лодкой с удивительным мастерством, но его взгляд то и дело возвращался к сумке в руках Джона.
— Вы рисковали жизнью ради этих бумаг, — произнёс британец, не сбавляя темпа. — Хотя ещё вчера уверяли меня, что вас заботят только флоридские границы. Вы лжец, Джон. Но лжец талантливый.
— Мы оба служим своим идеалам, Эйнсли, — огрызнулся Джон, вытирая лицо от болотной жижи. — Только ваши идеалы пахнут пылью старых тронов, а мои — солёным ветром свободных людей.
— Этот «ветер» погубит вас, — Эйнсли резко развернул лодку, уходя от низко свисающей ветви. — Посмотрите назад. Они не отстанут. Им не нужны ваши карты, им нужны наши головы.
Протока становилась всё уже. Туман сгустился настолько, что нос лодки исчезал в серой вате. Внезапно Джон почувствовал странную вибрацию. Вода впереди начала пениться, скрывая под собой острые, как бритвы, известняковые скалы или затопленные бревна.
— Эйнсли, левее! Там пороги! — крикнул Джон.
Но было поздно. Лодку подхватило мощное течение, которое они не заметили в темноте. Тяжёлое судно на полной скорости налетело на скрытый под водой корень. Раздался оглушительный треск — дерево не выдержало, и дно лодки просто лопнуло.
Холодная вода хлынула внутрь. Джон вскочил, пытаясь удержать равновесие, но новый удар о камни выбросил его за борт. Последнее, что он услышал перед тем, как погрузиться в вязкую тьму — это сухой хруст ломающихся костей и крик Эйнсли, оборвавшийся на полуслове.