Сэр Роберт
— Они уже здесь, — тихо сказал Тэд.
Джон не обернулся. Он и так знал.
В тумане Балтиморской гавани кто-то наблюдал за каждым их движением. Порт в три часа ночи жил своей тайной, лихорадочной жизнью. Запах гниющей рыбы и дешёвого рома смешивался здесь с ароматом свежего соснового леса и дёгтя. Над гаванью висел туман — такой густой и белый, что мачты пришвартованных судов казались призраками великанов, застывших в ожидании прилива. Этот туман напоминал Джону утреннюю дымку над Босфором, когда за пеленой скрывались не только корабли, но и намерения великих визирей.
Джон Элеутер стоял на краю причала, кутаясь в тяжёлый плащ. Рядом с ним, опершись на бочку с солониной, стоял Тэд — старый филадельфийский друг Джона. Тэд был из тех людей, которые умели, молчат, если это приносило выгоду.
— Шхуна «Морская дева», — негромко произнёс Тэд, кивнув на судно, едва различимое в тумане. — По бумагам — чистый датчанин. Везём муку и вяленую рыбу в датские колонии на Сент-Томасе. Ни один британский или французский патруль не придерётся к нашим патентам.
Джон взглянул на ящики, которые матросы бесшумно, словно тени, грузили в трюм.
— Под мукой не только рыба, Тэд. Там пятьсот новых мушкетов. Если Леклерк перехватит вас, он не посмотрит на датский флаг. Для французов вы будете пиратами, везущими смерть их империи.
Тэд едва заметно усмехнулся, сплюнув в тёмную воду.
— В этом порту всё пахнет риском, Джон. Но деньги пахнут лучше, чем французские угрозы.
Внезапно Джон почувствовал странный холодок в затылке — то самое чувство, которое спасало ему жизнь в коридорах Эндеруна. Это не был страх, это была инстинктивная реакция на чужое присутствие. Туман позади них словно уплотнился.
— Тэд, продолжай погрузку, — тихо бросил Джон, не оборачиваясь.
Из белёсой стены тумана, медленно и уверенно, вышла фигура. Это не был вооружённый наёмник. Человек был одет по последней лондонской моде: безупречный сюртук, дорожный плащ и цилиндр. В руках он держал трость с набалдашником из слоновой кости, которой постукивал по мокрым доскам причала.
— Доброй ночи, мистер Элеутер. Или мне стоит называть вас Юсуф, как в вашем послании? — голос был мягким, с тем самым аристократическим оксфордским акцентом, который Джон давно не слышал.
Джон медленно повернулся. Перед ним стоял Роберт Эйнсли. Время почти не коснулось его лица, лишь добавило морщин вокруг холодных, проницательных глаз. Новый официальный представитель Его Величества в Вашингтоне выглядел здесь, среди портовой грязи, как экзотическая птица.
— Сэр Роберт, — Джон слегка склонил голову. — Не знал, что британская дипломатия требует посещения доков в столь неурочный час.
Упоминания имени, которое он оставил в записке на теле убитого им человека с рыбьими глазами, Джон оставил без ответа.
— Дипломатия, мой дорогой друг, требует присутствия там, где решается судьба мира, — Эйнсли остановился в трех шагах, разглядывая шхуну через лорнет. — Красивое судно. «Морская дева»? Датский флаг — очаровательная деталь. Но мука, которую вы грузите, кажется мне немного тяжеловатой для обычного помола.
Тэд напрягся, его рука легла на рукоять тесака, но Джон остановил его коротким жестом.
— Британия не хочет победы Наполеона в Вест-Индии, сэр Роберт, — прямо сказал Джон. — Разве ваш флот не делает то же самое, блокируя порты Франции? Мы лишь помогаем тем, кто удерживает армию Бонапарта в джунглях Гаити.
Эйнсли усмехнулся, и в этой улыбке не было тепла.
— Разница в том, Джон, что Британия делает это официально, защищая законный порядок. А вы… вы кормите бунтовщиков. Вы вооружаете рабов против их господ. Это опасная игра для молодой республики, где на Юге тоже есть плантации. Вы подносите факел к пороховому погребу, в котором сами же и живете.
— Мы кормим людей, а что касается оружия то это ваши фантазии — парировал Джон.
Он смотрел на Эйнсли, и в памяти невольно всплывали уроки Эндеруна. Там, в сердце Османской империи, тайная помощь врагам врага была обыденностью, способом, не требующим моральных оправданий. Но здесь, в Вашингтоне, всё было иначе. Республика строилась на идее прозрачности и закона, и эта чистота была её единственным щитом против старых монархий Европы.
— Вы слишком верите в бумажные договоры, мистер Элеутер, — мягко произнёс Эйнсли, поправляя манжету. — Но что скажет мир, если на столах в Мадриде и Лондоне окажутся доказательства того, что ваши «нейтральные» суда везут порох и золото мятежникам в испанские колонии?
Джон почувствовал знакомый холод в груди. Это не был страх перед Эйнсли — это был страх за саму Республику. Если британец предаст огласке эти действия, молодая нация предстанет перед миром не как светоч свободы, а как очередной хищник, играющий по грязным правилам старого мира.
«Мы кормим восстание, надеясь ослабить Испанию», — думал Джон, глядя в непроницаемые глаза Эйнсли. — «Но не станет ли эта помощь ядом для нас самих?». Он представил заголовки газет в Париже и Санкт-Петербурге. Одно слово этого человека — и коалиция «Священного союза» может обратить свои взоры не на Наполеона, а на берега Потомака, чтобы подавить «заразу мятежа» в самом её зародыше.
Джон понимал: если Эйнсли заговорит, цена этой тайной помощи будет исчисляться не в золотых слитках, а в выживании страны. Республика, ещё не успевшая окрепнуть, могла захлебнуться в собственной двуличности, прежде чем её идеалы станут реальностью. Он снова коснулся рукояти ножа под сюртуком — старая привычка янычара защищать то, что ему дорого, даже если теперь его главным оружием была тишина и знание чужих тайн.
Эйнсли подошёл ближе, его голос стал едва слышным шёпотом, от которого веяло могильным холодом.
— Не забывайте, я знаю где вы научились этим играм. Но мы не в Стамбуле, и я сделаю всё, чтобы ваши «янычарские» методы не нанесли ущерб интересам Лондона. Сегодня я позволю этой шхуне уйти. Британии выгодно, чтобы французы истекали кровью на Сан-Доминго. Но помните: нейтральный флаг не скроет вас от моих глаз.
Эйнсли приподнял цилиндр в прощальном жесте.
— До встречи в Вашингтоне, мистер Элеутер. Там туман не такой густой, и скрывать свои грехи будет труднее.
Британец развернулся и исчез в тумане так же внезапно, как и появился. Джон выдохнул так тяжело, словно с его груди сняли пушечное ядро. Он почувствовал, как по спине пробежал холодный пот, а пальцы, до этого мёртвой хваткой сжимавшие рукоять ножа, начали мелко дрожать.
В какой-то момент беседы он был в шаге от того, чтобы перечеркнуть годы своей новой жизни. Старые инстинкты янычара, вскормленные в суровых стенах Эндеруна, требовали не дипломатических манёвров, а немедленного и окончательного устранения угрозы. В его голове уже сложилась траектория удара, а рука уже сжимала рукоять ножа, скрытого под мирным сюртуком. Один выверенный рывок — и секреты Эйнсли ушли бы в могилу вместе с ним.
Джон прислонился лбом к прохладной бочке. Он знал, что Эйнсли — человек тонкого ума и звериного чутья. Скорее всего, британец в какой-то миг уловил эту перемену: как сузились зрачки Джона, как застыло его лицо, превратившись в безжалостную маску воина. Сэр Роберт прочитал свой смертный приговор в глазах собеседника и, будучи опытным игроком, предпочёл не доводить дело до исполнения.
Именно поэтому он так внезапно отступил, позволив шхуне уйти под благовидным предлогом «выгоды для Британии». Эйнсли решил сохранить свою жизнь и возможность продолжить игру позже, поняв, что сегодня он зашёл слишком далеко и столкнулся не с американским чиновником, а с хищником, для которого жизнь врага — лишь досадная помеха на пути к цели.
Джон долго смотрел ему вслед. Он знал, что появление Эйнсли — это не просто угроза. Это знак того, что Старый Свет пришёл за ним в Новый.
— Уходите, Тэд, — спокойно скомандовал Джон, чувствуя, как внутри него остывает старая, забытая ярость. — Поднимайте паруса. Каждое мгновение промедления теперь будет нам стоит очень дорого.
Шхуна медленно отошла от причала, растворяясь в белой пелене. Джон остался на берегу один. Он знал: такие люди как Эйнсли привыкли решать судьбы народов с помощью золота и предательства. А кроме этого, Эйнсли здесь, в Америке, был его личным проклятием из прошлого.