И снова в Париж
Март 1803 года принёс в Вашингтон не только цветение вишни, но и ледяное дыхание неопределённости. Письма от Роберта Ливингстона из Парижа становились всё более тревожными. Он сообщал, что Талейран ведёт себя как опытный торговец на стамбульском базаре: он вежлив, уклончив и совершенно непроницаем, в то время как Наполеон то впадает в ярость, то погружается в мрачное молчание.
Джон Элеутер нашёл Джефферсона в его любимом садовом павильоне. Президент сидел за небольшим столом, как всегда заваленным картами и черновиками писем. Рядом с ним стоял Джеймс Монро — человек прямого склада ума и несгибаемой воли, чей взгляд всегда был устремлён в будущее.
— Ситуация критическая, Джон, — произнёс Джефферсон, не тратя времени на приветствия. — Ливингстон в Париже один, и он истощён. Талейран играет с ним, как кот с мышью. А тем временем до нас доходят слухи, что Наполеон вот-вот может передумать. Если мы не нанесём решающий удар сейчас, окно возможностей захлопнется навсегда.
Джефферсон поднялся и посмотрел на Монро.
— Джеймс, я решил отправить вас в Париж в качестве чрезвычайного посланника. Вы должны помочь Ливингстону. У вас есть полномочия предложить до десяти миллионов долларов за Новый Орлеан и Флориду.
Монро коротко кивнул. Его лицо было серьёзным.
— Я готов отправиться завтрашним же кораблём, сэр. Но в Париже сейчас не просто дипломатия. Там — лабиринт.
Джефферсон перевёл взгляд на Джона. В глазах президента светилось то особое выражение, которое Джон видел только в моменты величайшей опасности.
— Именно поэтому, Джон, я прошу вас отправиться вместе с ним.
Джон замер. Мысль о возвращении в Европу, ближе к теням своего прошлого и к интригам, от которых он бежал через океан, отозвалась глухой тревогой.
— Сэр, я не дипломат, — тихо ответил Джон. — У меня нет верительных грамот, и Париж для меня — место, где слишком много глаз, знающих моё лицо.
— Мне не нужен ещё один дипломат в шёлковых чулках, — Джефферсон подошёл к нему и положил руку на плечо. — Мне нужен человек, который видит сквозь туман. В Париже сейчас решается судьба мира методами, которым не учат в университетах Вирджинии. Там нужны ваши глаза, ваш опыт, ваше понимание того, как работает власть, когда она сбрасывает маску закона.
Джефферсон понизил голос.
— Ливингстон и Монро будут говорить в министерствах. Вы же будете говорить там, где принимаются истинные решения — в кофейнях, в тени колоннад Пале-Рояля, через ваших старых друзей. Мне нужно, чтобы вы почувствовали момент, когда Наполеон будет готов сломаться. Мне нужно знать истинную цену, которую он готов принять, прежде чем он сам её назовёт.
Джон посмотрел на свои руки — руки человека, который когда-то держал ятаган, а теперь ничего кроме пишущих перьев.
— Вы просите меня снова стать тенью, сэр? — спросил он.
— Я прошу вас стать щитом для этой республики в самом опасном месте земли, — ответил Джефферсон. — Эйнсли уже отправил депеши в Лондон. Его люди в Париже будут делать всё, чтобы сорвать сделку. Монро будет нашим голос, а вы наш слух и наше зрение.
Джон обернулся к Монро. Тот протянул ему руку — твёрдую, мозолистую руку соратника.
— Почту за честь разделить этот путь с вами, мистер Элеутер, — сказал Монро. — Говорят, в Париже сейчас весна.
— В Париже сейчас гроза, Джеймс, — ответил Джон, отвечая на рукопожатие. — И нам придётся научиться танцевать между молниями.
Вечером того же дня Джон вернулся домой. Он открыл свой старый сундук, на дне которого лежал кинжал с дамасской сталью и пожелтевшие листы с шифрами Костаса. Он знал: это путешествие может стать для него очень опасным, но его прошлая жизнь янычара дала ему навыки, которые теперь должны были послужить стране, где живут его дети.
Париж 1803 года не был похож на Вашингтон. Если американская столица напоминала чертёж, едва набросанный на грязной бумаге, то Париж был старым, роскошным и опасным зверем, сменившим республиканское отрепье на расшитый золотом мундир Консулата. Повсюду — на набережных Сены, в садах Тюильри — чувствовалась железная поступь «нового Цезаря».
Джон Элеутер шёл по узким улочкам квартала Маре, плотнее запахивая плащ. Он шёл не в Министерство иностранных дел и не в посольство. Его путь лежал туда, где среди парижской суеты притаился островок его прошлой жизни — резиденция посланника Блистательной Порты.
Встреча была обставлена со всей восточной осторожностью. В задней комнате, пропахшей крепким кофе, розовой водой и лучшим табаком, его ждал человек в богатом кафтане и тяжёлой чалме. Али-эфенди, посланник султана Селима III, поднялся навстречу. Но как только слуги, подав подносы, бесшумно исчезли за тяжёлыми занавесями, маска великого дипломата соскользнула с его лица.
— Яни… — выдохнул он, и в этом старом имени, которое Джон не слышал уже целую вечность, прозвучала вся горечь и радость их разлуки.
— Костас, — Джон крепко обнял друга. Под дорогим шёлком кафтана он почувствовал всё те же крепкие плечи солдата, с которым они когда-то делили последнюю корку хлеба.
Они сели на низкие диваны, и Костас собственноручно разлил кофе из медной джезвы. Его руки, отвыкшие от ятагана, но привыкшие держать гусиное перо и запечатывать депеши сургучом, двигались с той же точностью, с какой когда-то сжимали рукоять сабли.
— Рассказывай, друг, — Костас пытливо заглянул Джону в глаза. — Рассказывай всё. Как Ануш? Хватает ли ей солнца в этой вашей далёкой Америке? Она всё так же прекрасна и строга, как в тот день, когда я последний раз видел её в Крыму?
Джон улыбнулся, и эта улыбка разгладила суровые морщины на его лице.
— Ануш — мой якорь, Костас. Без неё я бы давно потерялся в океане или в собственных мыслях. Она проросла в ту землю, создала дом из ничего. И да, она всё так же командует мной, как великий визирь, — он рассмеялся. — Старший сын, Костас, уже в военной академии. Он бредит артиллерией и тактикой, в нем течёт кровь настоящего воина. А младший, Лефтер, весь в книги ушёл. Готовится к университету, хочет стать дипломатом. Говорит, что мир можно изменить словами быстрее, чем пушками.
Костас грустно усмехнулся, прикуривая длинную трубку.
— Дипломатом? Что ж, это достойный путь, если сердце крепкое. Но пусть знает: слова иногда ранят больнее ятагана.
Тень глубокой печали легла на лицо Джона, словно он вновь оказался в тех холодных краях, о которых старался не вспоминать.
— Левон, брат моей Ануш, — произнёс он, глядя куда-то поверх плеча собеседника. — был честным человеком, но он не перенёс тягот, которые обрушились на него в России. Он погиб там, в суровых степях, защищая свой дом и детей. Он оставил двух маленьких дочерей совсем одними в чужой и холодной стране, где у них не было ни защиты, ни будущего.
Али слушал молча, не перебивая. Его пальцы, привыкшие к тяжести рукояти ятагана, теперь медленно и ритмично перебирали янтарные чётки. Взгляд его, обычно холодный и проницательный, на мгновение смягчился, подёрнувшись дымкой воспоминаний о тех временах, когда они с Яни спасали семью Оганеса в Крыму.
— Мой долг — вырвать его детей из этой безнадёжности. — продолжил Джон — Мне пришлось переправить девочек через океан в Америку. Это было опасное путешествие, но оно того стоило. Теперь они часть нашей семьи, наши дочери. Ануш заменила им мать, и в нашем доме в Вашингтоне они наконец обрели покой. Глядя на то, как они расцветают в свободной стране, я понимаю, что это была, пожалуй, самая важная миссия в моей жизни — важнее любых сделок и дипломатических интриг.
Когда Джон замолчал, Али тяжело вздохнул и на мгновение закрыл глаза, словно отдавая дань памяти погибшему.
— Значит, ты все-таки построил свою «крепость», Яни, — негромко произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на зависть, смешанную с глубоким уважением. — Но не из камня и пушек, а из живых душ. Мы с тобой выросли там, где у человека не должно было быть ничего своего — ни прошлого, ни семьи, ни даже собственного имени. Нас учили, что наш единственный род — это корпус, а наш отец — султан.
Али пристально посмотрел на друга, и в углу его глаз обозначились глубокие морщины.
— Вырвать этих девочек из лап забвения и дать им имя в новом мире… Это поступок не янычара или дипломата, Джон. Это поступок человека, который наконец-то победил в себе раба. Левон может спать спокойно: его кровь не остыла в снегах, она продолжает течь под этим солнцем. Нас учили убивать за идею, но никто не учил нас жить ради кого-то другого. Похоже, в этом ты превзошёл всех наших учителей.
— А ты, Костас? — Джон коснулся руки друга. — Твои письма были редкими и сухими. Как твои родители? Ты нашёл ту, что согрела бы твой дом?
Костас отвёл взгляд, и облако густого дыма окутало его чалму.
— Родители ушли, Яни. Сначала отец, через год — мать. Я успел закрыть им глаза, и это единственное моё утешение. А семья… — он качнул головой. — Не получилось. Знаешь, как бывает: то война, то посольства, то бесконечные дороги. Видимо, я слишком долго был янычаром, чтобы научиться быть мужем. Моя семья теперь — это Порта, а мои дети — это секретные депеши, которые я отправляю в Топкапы.
Они замолчали, погрузившись в общее воспоминание, которое связало их сильнее любого родства.
— Помнишь Крым? — тихо спросил Костас. — Помнишь ту жару и пыль, когда мы гонялись за Мансур-мурзой по предгорьям? Боже, как мы тогда ненавидели этого степного волка. Мне казалось, что если мы его убьём, то мир станет чище.
— И Бахчисарай, — добавил Джон, чувствуя, как на плече заныл старый шрам. — Та сырая дыра в русской тюрьме. Помнишь, как воняло гнилой соломой и как мы выбрались из неё и оказались в разграбленном Бахчисарае. Я до сих пор вспоминаю ту бешённую скачку по улицам города и наше расставание у Перекопа.
— Тогда всё было проще, — Костас горько улыбнулся, глядя на свои унизанные перстнями пальцы. — Враг был перед тобой. У него был кривой нож, у тебя — верный клинок. Ты знал: если ты быстрее, ты живёшь. А сейчас? Мы сидим в золочёных залах, пьём из фарфора и улыбаемся людям, которые мечтают вонзить нам нож в спину, как только мы отвернёмся. Интриги, шифры, улыбки Талейрана… Это тоже война, Яни. И она так же угрожает жизни, как и сабля Мансур-мурзы, только умираешь ты здесь не от стали, а от предательства и яда в бокале.
— Это так. Мы стали янычарами другого рода, — Джона поднял свою кофейную чашку. — Янычарами Свободы и Долга, как ты сам когда-то написал.
— Пусть так, — Костас чокнулся своей чашкой о чашку Джона. — Но знаешь, Яни… иногда я бы отдал все эти парижские дворцы и шёлковые кафтаны за один вечер в крымском саду, где пахнет кипарисами, и где мы были мальчишечками, не знающими, что мир велик, а судьба — жестока.
Они долго сидели молча в тишине, слушая, как за окном шумит чужой, холодный Париж, и в этом молчании была вся правда их жизней — двух странников, нашедших друг друга на краю великой перемены истории.
— Ты привёз с собой запах океана, мой друг, — прервал молчание Костас. — Но здесь, в Париже, сейчас пахнет только гарью. Наполеон в ярости.
— Рассказывай, Костас, — Джон пригубил густой, как дёготь, кофе. — Нам нужно знать, что тлеет в голове Первого консула.
— Бонапарт заперт в собственной клетке, — Костас понизил голос до шёпота. — Его армия на Сан-Доминго тает, как сахар в кипятке. Жёлтая лихорадка и эти неукротимые рабы Туссена-Лувертюра сделали то, чего не смогли сделать генералы коалиции. Он потерял там лучших солдат. А тем временем британцы… — Костас выразительно посмотрел на потолок. — Перемирие с Лондоном висит на волоске. Наполеону нужны деньги на новую войну в Европе, и ему нужно избавиться от балласта, который он не может защитить.
— Луизиана? — Джон подался вперёд.
— Для него это теперь проклятая земля, Яни. Он понял: если начнётся война с Англией, британский флот отрежет Луизиану в первый же день. Он не хочет отдавать её Лондону. Но он и не хочет отдавать её за бесценок. Он ищет выход, который позволит ему сохранить лицо и наполнить казну.
Джон долго смотрел на поднимающийся пар от кофе. В его голове складывалась мозаика, которую он начал собирать ещё в кабинете Джефферсона.