Микола странник
В некоем граде, что раскинулся на просторах необъятной Российской империи, в бурсе, где юные школяры зубрили латынь и богословие под строгими очами наставников, обитал студент по имени Микола. Был он малый не то, чтобы прилежный, но с душой любопытной, как кот, что лазает по чердакам в поисках неведомого. И вот, в один из тех вечеров, когда свечи в бурсе трещали, а в окнах завывал ветер, попалась Миколе в руки книжица диковинная, с китайскими письменами, в которой повествовалось о Дао — пути великом, что течёт, подобно реке, не ведая преград.
Микола, прочитав сию книжицу, воспылал страстью к даосизму. «Вот оно, истинное! — восклицал он, потрясая тощими кулаками. — Жить надобно в согласии с Дао, не суетясь, подобно облаку, что плывёт по небу без забот!» Он начал ходить по бурсе с видом мудреца, бормоча о «недеянии» и «естественности». Вместо того чтобы зубрить Псалтырь, он сидел под старой грушей во дворе, созерцая, как муравьи снуют по травинке, и называл это «слиянием с Дао». Товарищи по бурсе потешались над ним, а один, по прозвищу Гришка-Кувалда, даже запустил в него репой, приговаривая: «Смотри, Микола, твоё Дао не спасёт от репы!» Но Микола лишь улыбался загадочно, словно постиг тайну мироздания.
Однако не прошло и месяца, как в руки Миколы попала другая книжица, на сей раз о буддизме, где говорилось о сансаре, карме и нирване. «Вот оно, истинное!» — вновь возопил Микола, забыв про Дао. Теперь он сидел в углу кельи, скрестив ноги, как индийский йог, и пытался достичь «просветления», бормоча «Ом» так громко, что стены дрожали. Он объявил, что все страдания — от привязанностей, и выбросил в окошко свои единственные сапоги, заявив, что они «тянут его к сансаре». Наставники бурсы, видя такое, только качали головами, а ректор, отец Феофан, грозился высечь его за «ересь языческую».
Но беда Миколы была в том, что он, подобно щенку, что грызёт два костяка разом, запутался в своих учениях. То он шептал о «слиянии с Дао», то бормотал о «выходе из сансары». В голове его смешались бессмертные сяни и бодхисаттвы, ци и нирвана, у-вэй и карма. «Как же так, — сокрушался Микола, — если Дао велит плыть по течению, а Будда — отречься от желаний? И куда мне плыть, если желаний нет?»
И вот, в довершение бед, начали Миколе сниться сны — один другого страшнее. То являлся ему старец с длинной бородой, в даосском халате, и грозил пальцем: «Не следуешь ты Дао, Микола, а суетишься!» То приходил лысый монах в шафрановой робе и укорял: «Не постиг ты пустоты, Микола, и карма твоя тяжела!» А однажды приснилось, будто он сам стал облаком, но облако сие угодило в бурю, и молнии били прямо в него, а голос с небес кричал: «Выбери одно, Микола, или пропадёшь!» Просыпался он в холодном поту, с воплем: «Дао или нирвана? Ох, погибель моя!»
Но вот, в одну из таких ночей, после очередного сна, где старец-даос и монах-буддист играли в кости за его душу, открылся у Миколы дар предвидения. Утром он объявил товарищу своему, Петьке-Рябому, что тот потеряет кошелёк. И что же? К вечеру Петька, рыдая, искал свои три копейки под лавкой. Затем Микола предсказал, что отец Феофан поскользнётся на крыльце — и ректор, к вящему изумлению бурсаков, растянулся во дворе, ругая «проклятую гололедицу».
Слух о Миколином даре разлетелся по бурсе, и школяры начали втайне бегать к нему за предсказаниями: кто спрашивал про экзамены, кто про девок на ярмарке. Однако дар сей стал для Миколы проклятием. Сны его сделались ещё страшнее: то он видел, как бурса горит, то как тени бессмертных и бодхисаттв дерутся за него, размахивая свитками. Голова его трещала, а душа металась меж Дао и нирваны, как муха в паутине.
Наконец, терпение отца Феофана лопнуло. «Еретик ты, Микола, и смутьян! — гремел он на общем собрании. — То бормочешь про китайских бесов, то про индийских идолов, а теперь и вовсе ворожить начал! Вон из бурсы!» Напрасно Микола пытался объяснить, что Дао — не бес, а Будда — не идол. Его выгнали с позором, вручив лишь котомку с краюхой хлеба, в которую он сунул потрёпанный «Дао дэ цзин», прихваченый всё же из библиотеки.
И вот, Микола, гонимый судьбой, отправился в странствия. Он бродил по лесам и деревням, то бормоча о Дао, то медитируя о пустоте. Крестьяне, видя его тощий вид и горящие глаза, принимали его то за юродивого, то за святого. Он предсказывал дожди и засухи, свадьбы и беды, и слава его росла. В одной деревне ему поднесли миску каши, в другой — старую рясу, а в третьей — бабка знахарка научила его заваривать травы, приговаривая: «Твои даосы да будды без нашей ромашки ничто!» Но сны не отпускали Фому. В них являлись всё те же старцы, то грозя, то споря, а однажды он увидел себя в образе журавля, что летит над Китаем, а затем превращается в лотос, который тут же сгорает в пламени. «Ох, — вздыхал Микола, — неужто я так и останусь меж двух путей, не найдя ни Дао, ни нирваны?»
После изгнания из бурсы, где наставники, подобно воронам, каркали о его ереси, Микола, с котомкой за плечами и с сердцем, полным смятения, странствовал он по необъятным просторам империи. Отощал, и стал он, как осенний лист, что ветер по полю гоняет, а глаза его горели, будто у того юродивого, что в стародавние времена пророчествовал на базаре. В котомке его, кроме краюхи хлеба да замусоленного «Дао дэ цзина», лежала ещё книжица буддийская, полученная им от одного жида в Полтаве за предсказание что у его жены Сары родиться мальчик. Из книжицы этой он, бывало, читал сутры под дубом, пугая ворон своим бормотанием: «Пустота, всё пустота… но как же Дао течёт, коли пустота?»
Сны его, о коих уже было говорено, сделались ещё чудовищнее, словно сам Гоголь с пером своим их расписывал. То являлся ему даосский старец, с бородой, что вилась, как дым от кадильницы, и грозил бамбуковой тростью: «Микола, ты Дао попрал, суетой своей поганишь течение великое!» То приходил монах буддийский, лысый, как яйцо, и, сидя на облаке, качал головой: «Карма твоя, Микола, тяжела, как телега с навозом, а нирваны ты не видишь, ибо ум твой — базарная толкучка!» А однажды приснилось ему, что он сам стал то ли журавлём, то ли лотосом, то ли вовсе чёртом, который в котле сидит и варит суп из собственных мыслей. Просыпался Микола с криком, хватаясь за голову, и вопил: «Господи, или Дао, или Будда, да подскажите же, куда мне, грешному, податься?»
Дар же его предсказательный, что открылся в бурсе, не угас, а, напротив, расцвёл, как репейник на обочине. В деревне Поганцы Микола предсказал, что у мельника Захара коза сбежит, и, к изумлению, всех, коза та ночью ускакала в лес, будто сам леший её увёл. В селе Хмыловка он объявил, что попадья Матрёна пирог с капустой пересолит, и, о диво, так оно и вышло — поп до вечера горилкой отпаивался! Молва о Миколе разлетелась, как пух от одуванчика, и стали к нему стекаться люди: кто за советом, кто за предсказанием, а кто и просто поглазеть на «чудика в лаптях».
Но не всё было гладко. В одном селе, где Микола предсказал пожар, его чуть не побили, решив, что он сам огонь накликал. «Ты, Микола, колдун! — кричали мужики, потрясая вилами. — То бормочешь про китайских богов, то про индийских бесов!» Еле унёс он ноги, спасённый старухой Пелагеей, что дала ему горшок щей и наказала: «Беги, Микола, а то тут тебя в котле сварят, и никакое Дао не поможет!»
Бродил Микола по лесам и полям, где луна светила так ярко, что казалось, будто сам месяц с ним беседу ведёт. Встречались ему в пути то ли духи, то ли тени, то ли просто пьяные мужики, что пели песни под гармонь. Однажды, в ночь полнолуния, повстречал он старуху, что сидела у дороги и пряла нить, будто судьбу ткала. «Микола, — молвила она, и голос её был, как шорох листвы, — ты меж Дао и Буддой мечешься, а истина — в тебе самом, только не ищи её, а то пропадёшь!» Микола, услыхав сие, перекрестился (на всякий случай, по-христиански), но старуха лишь захихикала и растаяла в воздухе, оставив после себя запах ладана и можжевельника.
С тех пор сны Миколы сделались ещё причудливее. То он видел себя в китайском храме, где бессмертные сяни пили чай с самим чёртом, а тот жаловался, что «русские души нынче не те, всё про Дао да карму бормочут». То снилось, как Будда и Лао-цзы играли в шашки на облаке, а ставкой была душа самого Миколы. «Бери его, — говорил Будда, — он всё равно нирваны не хочет!» А Лао-цзы отвечал: «Нет, пусть течёт по Дао, авось доплывёт!» Проснувшись, Микола только вздыхал: «Ох, не душа у меня, а ярмарка, где все торгуются!»
Так и стал Микола странствующим монахом — или, как говорили крестьяне, «бродягой с бреднями». Носил он рясу, что получил в одном селе, и посох, что вырезал из орешника. В деревнях его принимали по-разному: где-то кормили борщом, где-то гнали, как бродягу. Но дар его не угасал. Он предсказывал урожай и непогоду, свадьбы и ссоры, а однажды, в порыве, объявил, что в селе Гнилые Пруды явится «знамение великое». И что же? Наутро в пруду нашли огромного сома, которого мужики три дня вытаскивали, а потом пили за здоровье Миколы, решив, что он не то пророк, не то колдун. Но душа Миколы всё ещё металась. Вечерами, сидя у костра, он то шептал строки из «Дао дэ цзина» о течении мира, то бормотал сутры о пустоте. «Ежели Дао — это всё, — размышлял он, — то почему Будда говорит, что всё — ничто? И как мне, грешному, быть, коли я ни туда, ни сюда?» А сны его всё шли да шли, полные старцев, чертей и облаков, что пели хором, то ли на китайский, то ли на санскритский манер.
И вот, говорят, бродит Микола по сей день, где-то меж Киевом и Полтавой, то ли монах, то ли юродивый, то ли просто Микола, что запутался в истинах то ли даосских то ли буддийских, а в сердце его — вечный спор меж течением Дао и тишиной нирваны. Встретишь его, говорят, у перекрёстка, где он сидит под ивой, бормоча то про Дао, то про нирвану, а то и вовсе про борщ, что ему в последнем селе поднесли. А коли спросишь его, что он ищет, он лишь усмехнётся, как Чжуан-цзы, и ответит: «Истина, брат, как ветер — ловить её надобно, да не поймаешь, а поймаешь — так она уже и не истина, а просто воздух в горсти!» И уходит он в ночь, под луной, что светит, как в гоголевских сказках, а за ним — тени даосских бессмертных, буддийских монахов и, может, самого чёрта, что злобно хихикает...