Абстинентное прозрение дяди Славы
Дядя Слава был мужиком степенным, с лицом картофельного цвета, голосом, как у видавшей виды бетономешалки, и славной деревенской привычкой «пропустить» ежедневно, дабы поддерживать контакт с окружающей реальностью на удобной дистанции. Но однажды — точно в день, когда телевизор на кухне сломался и смотреть было нечего — дядя Слава вдруг решил: «А не попить ли мне квасу вместо того, что обычно?» В такие моменты человек особенно честен — не перед другими, а перед собой. Организм лишает его иллюзий быстрее любых обстоятельств.
Так началась эпопея трезвости.
День первый: Тишина с привкусом тревоги.
С утра дядя Слава проснулся трезвым. Это его немало озадачило. Мир казался непривычно чётким, как будто кто-то протёр стекло между ним и действительностью. Воздух пах навозом, но свежо. Он сел на крыльцо, посмотрел на дорогу и впервые за долгое время ничего не захотел — ни стакана, ни сна, ни ругаться. Просто сидел. Как репка.
Потом Весь день ходил по двору, приглядываясь к предметам с подозрением. Банка с огурцами смотрела укоризненно, как бы намекая: «Так просто ты не отвертишься». Но он держался. Он даже не споткнулся, когда шёл мимо бани, хотя в ней обычно происходило многое, чего в приличном обществе не расскажешь.
День второй: Обострение чувств
На второй день с дядей Славой случилось обострение чувствительности. Он услышал, как шевелится крыша. Замер, прислушался. Там действительно кто-то шевелился — оказалось, старый воробей выбирал, куда сесть.
Звуки стали глубокими, как будто мир включил стерео. Свет показался слишком ярким, трава слишком зелёной, а гусь Григорий — слишком личностным. Он смотрел на Славу с осуждением, словно знал, чем человек занимался последние двадцать лет.
Вечером дядя Слава попытался записать свои ощущения в тетрадке с надписью "Журнал учёта масла". Получилось что-то вроде стихотворения:
«Ветер гладит пшеницу, а я — просто зритель…»
И это было прекрасно.
День третий: Пыльная полка памяти
На третий день в доме поселился Интеллект. Дядя Слава пошёл в сарай, нашёл плоскогубцы и починил электрический чайник, который четыре года считался официально мёртвым. Он заговорил с соседом правильным литературным языком — назвал дождь «атмосферной эманацией», а ворота — «древними хранителями счастья».
К вечеру он открыл шкаф и достал папку с какими-то странными бумагами. Там были дипломы, рецепты, записи с конференций…
— Чё за… — начал было он, но тут его осенило.
Фраза сама собой появилась в голове: «Фибрилляция предсердий — не приговор, если вовремя вмешаться». Он не знал, откуда она, но звучала очень убедительно.
День четвёртый: Пришествие языка
В этот день дядя Слава начал говорить на чужом языке. То есть русском, но будто с подиума какого-то симпозиума.
— Господа, я полагаю, что наш сельский быт представляет собой архетипическую модель коллективного бессознательного.
Сосед Петька поперхнулся репой. Коза Люська от смущения присела и заблеяла.
Дядя Слава же чувствовал вдохновение. Он читал инструкцию к септику вслух, как Гамлета. Он назвал картошку «солнечным корнеплодом», а грабли — «средством борьбы с энтропией в ландшафте».
Люди начали переживать.
День пятый: Трещина в реальности
К вечеру пятого дня у дяди Славы начался экзистенциальный кризис. Он долго смотрел в зеркало и шептал:
— А ведь я не всегда был Славой…
Он стал вспоминать. Нечётко, обрывками — как дежавю, застрявшее между ресниц. Белый халат, блеск стерильных ламп, женский голос:
— Соломон Маркович, у пациента тахикардия…
Он сел на табурет, вздохнул и с тоской оглядел свой огород, словно пытался сопоставить его с этажами старой московской больницы.
День шестой: Память налетела, как налоговая — неожиданно и с подробностями.
Утром он пошёл на реку — как паломник, ища знак. Сел на пенёк, забросил удочку и замер. Час. Второй. И вдруг — будто крышку в голове приоткрыло:
«Я же не дядя Слава. Я доктор Шниперсон. Соломон Маркович. Кардиолог. Москва. 3-я городская».
— Мать честная… — пробормотал он, — Я ж в Москвѣ жил!
Он вскочил. Начал ощупывать себя: руки, ноги, живот — всё на месте, но кто же он тогда?
Он нашёл у себя в кармане ручку с гравировкой «Доктор Шниперсон. Минздрав». Руки задрожали. Удочка выпала. Глаза заблестели.
Он прошептал:
— Шниперсон… дважды получал грамоту от Минздрава, один раз — по лицу от пациентки с гипертонией, но это другая история…
И в этот момент он вдруг понял, что проблема не в количестве выпитого. Проблема — в привычке откладывать решение на завтра.
Но реальность деревни — штука настойчивая. Сельсовет собрался экстренно.
— Пить бросил. И по-русски начал говорить. — вздохнул участковый.
— Это не он. Нам подменили тракториста. — строго заявил председатель.
В итоге дядю Славу — или Соломона Марковича — отвели к бабе Мане. Та выдала ему стопку самогона, закусить — малосольный огурец и наказ:
— Выпьешь — вспомнишь, кто ты есть.
Наутро тракторист дядя Слава проснулся под трактором. Без признаков интеллигенции.
— Ну слава Богу… — выдохнули соседи. — Вернулся!
И кто знает — может, кардиолог Шниперсон действительно приехал когда-то сюда, просто порыбачить, да так и остался. А может, это была всего лишь вспышка трезвого сознания, которая ... прошла. Но с тех пор дядя Слава ни на день не отступал от проверенного способа не вспоминать лишнего.
Самое трудное — не прозреть.
Самое трудное — сохранить трезвость после прозрения.