Back to List

Последнее слово императора Констанция Хлора

День клонился к вечеру, солнце ещё ярко пылало на небосводе, но его жар уже ослабел и Галерий решил, что теперь можно просмотреть пергаменты, доставленные курьером сегодня утром.  С утра он был занят разбором христианских дел, а потом обильная трапеза и нестерпимый дневной зной не располагали к умственному напряжению. Хотелось расслабиться и обо всем забыть. Почему-то вспоминался Диоклетиан. Старик теперь выращивает овощи у себя в имении, а мне надо любыми способами обеспечивать его покой. Хотя, титул августа Востока и даёт неограниченные возможности, но надо очень бдительно следить за тем, чтобы эти возможности не утратить.

Галерий лениво протянул руку к пергаментным свиткам. Быстро просмотрев несколько из них, задержался на пергаменте от своего соглядатая в Британии. Сообщалось, что императору Констанцию удалось успокоить Галлию и Британию, но здоровье императора подорвано и скорее всего его дни сочтены. Удачное время, подумал Галерий, чтобы назначить на Западе преданного мне человека.

— Мой господин, тебя хочет видеть легат[1] Константин — прервал размышления Галерия, бесшумно вошедший в комнату сателлит[2] по прозвищу Дак.

— Что ему нужно — недовольно спросил Галерий.

— Он не сообщил, но просил его немедленно принять.

— Ладно, впусти его, когда истечёт 40 капель из клепсидры[3] — выдержав паузу, сказал Галерий, и запрокинув голову на подголовник кресла, закрыл глаза.

— Легат Флавий Валерий Аврелий Константин — сообщил Дак.

В комнату быстро и уверено вошёл высокий мужчина с выражением озабоченности на лице. Его красный палудаментум[4], обшитый по краям золотой нитью, развевался от быстрой ходьбы, полностью обнажая дорогой торакс[5], за которым угадывалась хорошо развитая мускулатура воина. Кожаная юбка – птерюгес[6] заканчивалась на уровне колен и слегка поскрипывала при ходьбе, а вот котурни[7] из мягкой кожи, плотно обтягивающие ступни и голени, наоборот не издавали звука. Взгляд легат был серьёзен, губы плотно сжаты.

— Мой дорогой Константин — раскрыл объятья Галерий — чем так озабочен храбрый легат?

— Рад тебя видеть в здравии великий Август — принимая объятья, отвели Константин.

— Прошу садись — указал Галерий на обтянутое кожей ложе с множеством разноцветных подушек.

— Дак, принеси нам фрукты и вино. — не отрывая взгляда от Константина, обратился Галерий к слуге-телохранителю.

— И так, что тебя привело ко мне легат? — уже более твёрдым голосом продолжил Галерий, когда они устроились на ложе.

— Мой отец тяжело болен. — произнёс Константин.

— О! Ты меня опечалил этой новостью, великий Констанций Хлор серьёзно болен?

— Он мне не пишет, насколько серьёзна его болезнь — ответил Константин.

— Возможно, не так уж все плохо, ты же знаешь, как старики любят побрюзжать о своём здоровье.

— Я расспросил гонца, доставившего мне пергамент от отца. Он говорит, что отец очень плох.

— Ну что ж, мы бессильны, когда боги призывают нас к себе, … нам остаётся только смиренно выполнить их волю. — задумчиво глядя в сторону произнёс Галерий.

В это время в дверном проёме появился Дак с большим блюдом в руках. На блюде, среди разложенных персиков, винограда и яблок, стояли два золотых кубка с инкрустированными большими рубинами и амфора с узким горлом. Галерий жестом указал Даку поставить блюдо между собой и Константином. Дак мгновенно выполнил приказ господина. Разлив вино из амфоры по кубкам сателлит бесшумно удалился.

— Твой отец отважный воин — поднимая кубок, произнёс Галерий.

— Рим благодарен ему за то, что он усмирил галлов и скоттов. — сделав глоток он продолжал.

— Сенат воздаст долг его заслугам. Я об этом позабочусь.

— Я пришёл просить тебя не об этом — ответил легат.

— Да? — с удивлением Галерий перевёл взгляд на Константина — так что ж тогда тебя привело ко мне.

— Отец умирает и хочет со мной проститься на смертном одре — нескрываемая боль была слышна в голосе легата.

— Мой дорогой Константин, конечно, ты должен проводить отца в последний путь. На сборе в лагере я лично объявлю перед легионами, что ты временно покидаешь нас. Кого ты хочешь оставить вместо себя?

— Трибун Корнелиус достоин стать легатом.

— Хорошо. Я знаю этого молодого воина. Он отличился своей храбростью в моём персидском походе.

— Но великий август, сбор будет только через пять дней, а я хочу покинуть Никомедию сегодня.

Галерий взял с блюда персик, разломал его и протянул Константину половику без косточки. Затем медленно вытащил косточку из своей половинки, укусил сочную мякоть. Долго и смачно пережёвывал, съел, и только после того этого, сделав глоток вина, произнёс:

— Константин, внезапное исчезновение такого легата как ты может вызвать нехорошие подозрения и недовольство в армии. Все должны видеть тебя живым и здоровым. Кроме этого, мы все воины и обязаны следовать установленным законам и порядкам.

— Я боюсь не застать отца живым, поэтому хочу ехать немедленно.

— Наш долг защищать великий Рим и этот долг превыше всего – сказал Галерий вставая, тем самым давая понять, что продолжать разговор он больше не намерен.

— Подчиняюсь вашей воле великий август — тоже поднявшись, с достоинством ответил легат, повернулся и быстро вышел из комнаты. Выждав немного Галерий позвал Дака.

— Проследи, чтобы Константин не смог покинуть лагерь до сбора.

Константин был раздосадован и раздражён. Он метался из угла в угол своего довольно большого шатра, нервно теребя в руках полы своего палудаментума. Необходимость выполнять приказы этого выскочки Галерия, приводила Константина в бешенство. Он потомок римских императоров, должен подчиняться какому-то пастуху только потому, что тот женился на дочери Диоклетиана. Кроме этого, Константин не мог простить Диоклетиану несправедливость, когда вопреки всеобщему ожиданию уходящий август, собрав всех солдат, назначил, с подачи Галерия, цезарем Даза, а не Константина. Теперь, после Диоклетиана, Галерий обладая полной властью, постарается устранить его, пользующегося несомненным авторитетом в армии. Убить в лагере Галерий не посмеет, это настроит армию против августа, но вот отъезд легата развяжет ему руки, и он незамедлительно этим воспользуется. В этом сомнений у Константина не возникало. Надо покинут лагерь тихо, без отряда сопровождения, хотя передвижение по империи в одиночку и небезопасно, но это даёт возможность незаметно исчезнуть и выиграть время. Все, решение принято, ярость сразу утихла, и Константин взял себя в руки. Пришло время действовать, он позвал своего сателлита Волеро.

Вошедший сателлит был родом из Македонии. Черноволосый, с классическими греческими чертами, одного роста со своим господином, но немного худощавее Константина, он выглядел как воин, изображённый на греческой амфоре.

— Волеро — тихо обратился Константин к телохранителю — мы с тобой покидаем лагерь сегодня ночью. Об этом никто, не должен знать, даже наоборот, все должны быть уверены, что я нахожусь в лагере.  Позаботься так же о том, чтобы моё отсутствие было обнаружено как можно позже.

— Куда мы направимся, после того как покинем лагерь? — Спокойно спросил Волеро.

— Мне как можно быстрее надо попасть в Галлию. Дорогу выбирай сам, но не забудь, после того как обнаружат моё исчезновение, скорее всего, будет отдан приказ преследовать. Теперь иди, я хочу отдохнуть перед дорогой.

После того как Волеро ушёл, Константин разделся, лёг на походную кровать и моментально уснул.

Тихая мелодия заставила Константина очнуться от сна.  Моментально открыв глаза, он увидел полоску яркого света, струившегося вместе с мелодией через складки занавеса, отделяющего его спальню от основной комнаты в шатре. Вдруг музыка смолкла, и послышались тихие женские голоса. Константин быстро встал, оделся и в этот момент в спальню тихо проскользнул Волеро.

— Это что за музыка? «Кто там?» — спросил Константин.

— Это легат Константин отдыхает в обществе гетер – ответил Волеро.

— Какие гетеры? … я приказал тебе собираться в дорогу – возмутился Константин. 

— Легат Константин опечален известием о болезни отца и поэтому пригласил гетер, чтобы они разделили с ним его тягостные думы — спокойно продолжил Волеро и, понизив голос до шёпота, добавил. — А мы покидаем лагерь немедленно, кони готовы и ждут нас.   

На взмыленном коне Константин влетел в крепость Эборакум. Крепость была основана римлянами IХ легиона, покорившими бриттов. Впоследствии была перестроена, бревенчатые стены были заменены более надёжными - каменными. Вместо походных палаток были выстроены дома, не отличающиеся как по стилю так по внутреннему убранству от домов Рима. Постепенно крепость превратилась в центр римской провинции, на жителей которой распространялись привилегии великого Рима.

Резиденция августа Констанция в крепости не отличалась римской изысканностью. Констанций проводил много времени в походах и в резиденцию возвращался только на зимний постой. Поэтому походный солдатский быт был ему ближе, чем роскошь богатых римлян.

Бросив поводья подбежавшему слуге, Костантин взбежал по лестнице и вошёл в холл здания.  Дорогу ему преградили два воина.

— Я легат Флавий Валерий Аврелий Константин прибыл из Никомедии. - выкрикнул Константин.

Охранники стояли не шевелясь. Их руки лежали на рукоятках мечей, их взоры не оставляли сомнений - ещё один шаг и мечи будут обнажены. Легат остановился в двух шагах от застывшей стражи.

— Пропустите легата, император Констанций ждёт его — вдруг услышал Константин. Спокойный и твёрдый голос донёсся из открытых высоких дверей, расположенных посередине правой стены холла. Солдаты, убирая руки от мечей, расступились и легат направился к открытым дверям.

В центре комнаты стоял массивный стол с толстыми резными ногами Стол был покрыт картами разных размеров с разбросанными поверх них пергаментными свитками. Сидящий за столом лысоватый мужчина встал, вышел из-за стола и склонил голову в почтительном поклоне.

— Император Констатаций просил провести Вас к нему немедленно — произнёс сателлит императора, — прошу следовать за мной. Подойдя к небольшой двери в углу комнаты, он осторожно открыл её и замер, пропуская Константина вперёд. Константин вошёл. Дверь за ним тихо закрылась.

Прямо перед собой, на кровати, среди подушек, Константин увидел голову человека с осунувшимся лицом. Лицо было бледно и казалось очень маленьким на большой кровати. Смуглая, непропорциональная лицу, ладонь высовывалась из-под толстого пухового одеяла, под которым силуэт тела не просматривался. Казалось, голова и ладонь абсолютно не связаны.

Глаза были открыты. Это были глаза его отца, он помнил их с детства. Таких воспоминай было всего несколько. Смеющиеся - маленький Константин отчаянно наносит удары деревянным мечем по доспехам, в которых отец громадой возвышался над ним. Строгие, не терпящие возражений, когда отец отправляет сына в грамматическую школу. Теперь в глазах отца была радость и боль.

Константин подошёл, взял руку отца в свои ладони. Глаза лежащего, заблестели. Слеза уже готова была скатиться по небритой белой щеке, но Констанций её сморгнул.

— Я дождался тебя — тихо произнёс Констанций — ты приехал ...

— Да, ты же звал меня — также тихо ответил Константин. Лёгкий кивок головы на подушке. Тишина. Оба, не отрывая друг от друга взглядов, боролись с нахлынувшими на них чувствами.

— Помоги мне сесть — попросил император. Константин одну руку просунул под плечи отца, осторожно приподнял, а другой рукой подложил под голову и спину несколько подушек.

— Пришло моё время уходить и мне надо сказать тебе очень важное…

— Всю жизнь я служил великому Риму ... — запинаясь, но достаточно ясно начал Констанций. Легат молчал.

— Мне приходилось делать то, что мне было неприятно, ... противно, но я оправдывал себя ... так надо великому Риму. Я был уверен, ... чем больше у меня будет власти, ... тем больше пользы я смогу принести Риму. Стремился к власти и ради этого ... пришлось отказаться от твоей матери. Но когда получил власть, ... ничего не смог сделать чтобы удержать Рим от развала. Я воевал с франками, победил Галлию, покорил Британию, ... и вот теперь вижу, как исчезает Рим, которому служил. Патриции тонут в роскоши и разврате, плебс жаждет хлеба и зрелищ. Посмотри в кого превратились римляне. Они уже стадо откормленных домашних свиней пригодных только для того, чтоб быть заколотыми к празднику. — Констанций замолчал. Тяжело ему было об этом говорить

— У нас в армии уже больше франков, галлов, готов, даков, бриттов, чем самих римлян. - после паузы продолжил он - Им наплевать на Рим. Они воют за деньги, и будут воевать пока им платят и пока они не станут такими же богатыми и развращёнными как римляне. Страсть к богатству у них постоянно растёт и скоро они разграбят Рим, и никто их не сможет остановить. Потому что жадность нищих всегда сильнее жадности богатых.

— Теперь я понял. Мои победы во славу великого Рима превращали граждан его в прожорливые скотов. ... я предвижу конец величия Рима. ... мне пора уходить и ухожу я в смятенье. ... все что я делал во славу Рима обратилось ему во вред.

Констанций затрачивал много сил, чтобы произносить слова, на его лбу выступили капельки пота, сухие потрескавшиеся губы размыкались с большим трудом.

— Несколько лет назад я спас христианина ... его хотели посадить на кол за то, что он отказался принести жертву нашим богам. Он заронил в меня зерна сомнений в нашей вере, когда рассказал историю одного еврея, которого мы распяли в Иерусалиме, по заказу местных первосвященников. ... этот странствующий проповедник пошёл на крест добровольно, чтобы доказать, что бог един для всех, ... и для бедных, и для богатых, ... и для хозяев, и для рабов. Потом я узнал, как жестоко казнил Диоклетиан своего любимого тысяче-начальника Георгия, ... за то, что тот публично заявил про свою веру в единого бога.

— Я знал этого доблестного воина — тихо произнёс Константин. — Пытки не смогли заставить его отказаться от веры, и тогда Диоклетиан приказал отрубить ему голову.

— Тогда ты понимаешь, о чем я говорю - продолжил Констанций Хлор - есть такая вера, за которую люди готовы умереть, ... тот, кто их объединит и защитит от преследований, тот получит такую власть и такую силу, которым не будет равных во всем подлунном мире.

Бледное лицо Констанция отразило спокойствие. Только по тому, как при дыхании слегка приподнималась рубашка на груди императора, было ясно что он ещё жив. На его лице не было уже ни боли, ни сомнений — только усталость человека, который понял слишком поздно.

Константин медленно опустил взгляд на руку отца и впервые ясно ощутил не только скорбь утраты, но и тяжесть переданной ему мысли. Рим, которому служил Констанций, был велик телом, но пустел изнутри. Его границы ещё держались мечом, но дух растворялся в роскоши и страхе. В ту ночь, среди холодных стен Эборакума, Константин принял решение, которое не оформилось словами, но стало внутренним законом: сохранить империю можно, лишь изменив её основание.

Смерть правителя редко бывает только личным событием. Она всегда означает перераспределение силы. Власть не терпит пауз — она переходит к тем, кто готов её удержать. И смена императора — это не трагедия эпохи, а её закономерность. Люди склонны видеть в этом конец, но чаще это всего лишь корректировка направления. Эпохи не рушатся в момент смерти правителей. Они меняются постепенно — вместе с теми, кто принимает решение продолжать или менять прежний порядок.

Когда Констанций умер, легионы провозгласили Константина августом. Это было не просто воинское приветствие сыну умершего императора — это был выбор армии, уставшей от интриг тетрархии[8] и слабости раздробленной власти. Константин не стал сразу ломать старый порядок. Он действовал осторожно, собирая вокруг себя верных людей, укрепляя западные провинции, а затем шаг за шагом вступая в борьбу за единоличное управление. Победа за победой — над соперниками, над сомнениями, над старой системой — постепенно сосредоточила в его руках всю полноту власти.

Но главным его шагом стала не только военная победа. Он перенёс центр тяжести империи на Восток, туда, где торговые пути, города и новая вера давали возможность для обновления. На берегах Босфора вырос новый город — Константинополь, задуманный не как продолжение старого Рима, а как его преображение. Так возникла Восточная Римская империя — не в один день и не одним указом, а как следствие внутреннего поворота: от разложения к дисциплине, от языческой множественности к единому закону, от угасающего величия к иной форме силы. И в этом решении — больше, чем амбиция правителя; в нём было стремление сохранить империю, изменив её душу.

Back to List